Я попробовал было возразить: можно быть хорошим товарищем, привязчивым и преданным, и не вешая постоянно нос на квинту. Но тут мне вручили телеграмму:
«Может оставишь мне всю тройку знак вопроса.
Макаренко».
Я повертел в руках телеграфный бланк. Что же это значит? Они не хотят возвращаться? Хотят остаться там? Быть этого не может! А почему, собственно, не может? Такой дом, такой завод, такие люди… такой сад вокруг дома… Да почему не может быть, черт возьми?! У нас тут гораздо хуже. У нас нет ни завода, ни такого богатого дома, у нас еще многого нет. А там… И все-таки, все-таки — не может быть! Ну, Плетнев… ну, Репин! Но Король?! Нет, и Репин не мог! Что же это все значит? Зачем Антон Семенович спрашивает, кого он испытывает? Да нет, никого не испытывает. Ох, и хитрый же вы, Антон Семенович! Знаю я вас! Увидал троих хороших ребят — и уже хочет забрать их себе! Но как же все-таки быть?
— Как ты думаешь? — спросил я Жукова, показывая ему телеграмму.
Саня прочитал, повертел, как и я, листок, словно надеясь найти объяснение, углядеть еще какие-то первому взгляду незаметные слова. Откашлялся, сказал почему-то басом:
— Я бы, Семен Афанасьевич, ответил так: «Пускай сами решают».
— Ладно, — ответил я, — так и напишем. В тот же день я отправил телеграмму. Прошел день — ответа не было. Прошел другой — все то же.
— Телеграф у нас безобразно плохо работает, — мельком сказал после обеда Алексей Саввич.
— Право, следовало бы написать в газету о работе связи, — заметил под вечер Владимир Михайлович.