Несколько дней я никому не говорил о телеграмме. Потом дал ее Алексею Саввичу. Он прочел и, отвернувшись, положил было на край стола. Потом показал Владимиру Михайловичу. Тот, в свою очередь, прочел, помолчал, наконец сказал негромко:
— Так… Ну что ж, это правильно… правильно, что поделаешь…
Ночью я написал Антону Семеновичу письмо — всего несколько строк:
«Я не вправе уезжать сейчас. Вы должны понять это, Антон Семенович».
Ответ был краток, и я тоже помню его слово в слово:
«Ты — мой ученик, и мы столько лет жили и работали рука об руку. И ты считаешь, что я могу предложить тебе дезертировать? Я думал, ты лучше знаешь меня. Здесь есть работа, которую я могу и хочу поручить именно тебе. Я знал о ней давно, вот почему и писал уже, чтоб ты подумал о том, кто тебя заменит. Приезжай. Ты нужен здесь. Пробудь в Березовой столько, сколько тебе понадобится, чтоб быть уверенным: оставляешь дело в надежных руках».
Я читал и перечитывал это письмо. Смотрел на спящую Галю и думал: забыть — она никогда не забудет. Но пусть каждая дорожка, каждый угол, каждое лицо не напоминают ей. Пускай вокруг будут новые люди, новые заботы. А главное — работать, ей непременно надо работать.
66
На крутом повороте
На другой день я поехал в гороно. Увидев меня, Зимин поднялся и, прежде чем я успел вымолвить слово, сказал: