— Значит, для тебя честное слово — это так, ничего? Раз плюнуть. Так, выходит?
Он молчит, не поднимая головы.
— Ну, спасибо тебе, Лобов!
Сознаюсь: больше всего мне хотелось взять ножницы и срезать все пуговицы с его одежды, в том числе и те, на которых держались его штаны. Но я не сделал этого. Я представил себе, как он побежит, поддерживая спадающие штаны, увидел злорадную усмешку Репина, услышал хохот Глебова… И почувствовал: нельзя. Злосчастная буханка многому меня научила.
— Как мы с ним поступим? — спросил я ребят.
Молчание. Неясный гул голосов. Снова молчание.
— Поставить на месяц на самую грязную работу! — разобрал я.
Но разве Лобов перестанет играть в пуговицы, если ему придется вне очереди мыть уборную?
Я поговорил с Лобовым по душам, он снова поклялся мне, что о пуговицах забудет.
Но кто-то мешал нам упорно, настойчиво, изобретательно — и не прямо, а через подставных лиц. Злополучный Вася Лобов, несомненно, продолжал играть — и, несомненно, не по своей воле. Был это характер мягкий, податливый, и притом мальчишка был привязан к своему командиру Стеклову и, конечно, не хотел его подводить. Но я знал: он играет. Знал потому, что он не смотрел в глаза, сворачивал с дороги, встречаясь со мной. Я видел: вот не хватает пуговицы у ворота. Вот уже и средней пуговицы на рубашке нет, нету на правом кармане, завтра не будет и на левом.