– Вы хорошо помните свою открытку?
– Помню как будто. Да там ничего особенного и не было.
– Перечитайте, пожалуйста.
Он стал пробегать глазами открытку.
– Можно ли сказать: «По роду своей службы я не могу дышать воздухом, не могу утолять голод и жажду»? – глухим и низким от сдерживаемого гнева голосом заговорила Людмила Филипповна. – Ясное дело, так никто не скажет. Дышать, есть, пить естественно и необходимо для человека, как бы он ни был занят. Вы согласны, не правда ли? Ну, а если у вас есть сын, что же, вы не должны воспитывать его? Разве это не так же естественно и необходимо? Разве вы не отвечаете вместе с учителем за его успеваемость? И не должны ли вы знать этого учителя лично?
Я посмотрела на Горчакова. Лицо у него было растерянное.
– Вы вот пишете, что заняты, что вам некогда бывать в школе. У Любови Александровны три класса – сто двадцать учеников. Дома – груда тетрадей, их вовремя надо проверить. А вы знаете, какие сочинения пишут наши девятиклассники? По семь-восемь страниц. Я уж не говорю о подготовке к урокам. И всё-таки Любовь Александровна выкроила час и пришла к вам домой. А вы? У вас сколько детей?
– Володя единственный…
– Единственный сын… Неужели вам труднее зайти в школу, чем Любови Александровне пойти к вам?
– Да что ж особенного в письме, товарищ директор? Письмо как письмо… – Горчаков, видимо, волновался.