Что произошло наконец от несогласия Бахметева с Верховным Советом? Старался ли он доставить какие-нибудь выгоды казне, принимал ли он какие-нибудь общеполезные меры, всегда встречал он затруднении, если не явно, то тайно ему враждующим Советом противопоставляемые. Чтобы устранить сии затруднения, часто должен он был нарушать правила начертанные в образовании; всё замечалось, всё ставилось ему в вину; не только посылались на него жалобы, депутации отправлялись в Петербург, чтобы у престола донести о его несправедливостях.

С своей стороны сей наместник и преемник его употребляли все средства, дабы обессилить или унизить Совет[50]. Генерал Инзов действовал однако же осторожнее, или лучше сказать, мало действовал, умел более владеть собою, в чрезвычайных случаях испрашивал всегда Высочайшее разрешение и при новых выборах (в начале 1822 года) довольно искусно умел удалить строптивейших из членов. Таким поведением прикрыл он конечно свою ответственность; но какую пользу чрез то доставил он здешнему краю?

Маршал и депутаты прежнего выбора нам мало известны; в похвалу же теперешнего маршала, Янки Стурдзы, скажем только, что он во всём отличен от своих соотечественников. Его почти нельзя считать молдаваном, ибо он никогда не заводил тяжб, не входил ни в какие подряды, исправно заплатил наследственные долги, а сам их никогда не делал, ни пред кем не ползал и ни против кого не интриговал, образ жизни его и образ мыслей совсем европейские; непонятно, как он был выбран! С его правилами, но с большею живостью в уме и пылкостью в характере, мог бы он быть весьма полезен; к сожалению, довольствуется он тем, что заслуживает уважение и любовь общества своим кротким, учтивым обхождением и признательность низкого состояния людей своими тайными благодеяниями.

Переход от сего почтенного человека к другим членам Совета весьма неприятен. Четверо из них, Катаржи, Донич, Руссов и Казимир, кажется, щеголяют друг перед другом слабоумием и невежеством; но дурными людьми их назвать нельзя, напротив они довольно добродушны, и здешние дворяне могли бы хуже выбрать: есть из кого! Только жаль, что из сих членов есть такие, которые, не разумея совсем дела, слишком хорошо разумеют свои личные выгоды. Достаточно будет упомянуть о сих господах в массе, но пятый депутат заслуживает особенное внимание: о Прункуле умолчать нельзя.

Человек сей с умом не совсем обыкновенным и с чрезвычайною деятельностью. Происхождение его неизвестно; только знаем, что молодость свою провел он слугой в доме Димитрия Стурдзы; потом по расторопности своей и, выучась грамоте, стлался в сем доме писарем и наконец поверенным и ходил за делами. В сем положении застала его наша армия, занявшая Молдавию в 1806 году. Скоро снискал он покровительство некоторых начальников и свел знакомство и дружбу с комиссионерами провиантскими; быв в частых с ними сношениях, довольно хорошо научился русскому языку и некоторым русским обычаям и сделался наконец поставщиком на армию. По заключении мира, по сю сторону Прута купил он имение и поселился в Кишиневе; тут начинается блестящая эпоха его жизни. К природным способностям и приобретенной опытности присоединив новые познания, мудрено ли ему было сделаться оракулом Бессарабии? Он один два трехлетия с ряду был выбран депутатом в Совет и сохранит, вероятно, сие звание до конца жизни, если Совет не будет уничтожен. Собственным могуществом и посредством сыновей, зятя, родственников, сватов и кумовей, которых вслед за собою вытащил он из грязи, действует он на всё, что в сей области происходит. Что касается до его характера и наружности, то ссылаемся на всех кто его видел: есть ли в мире лицо лучше выражающее подлость, лукавство и вместе наглость? А на тех кто имел с ним дело, не живо ли изображает лицо свойства его душевные?

Разбирательство апелляционных гражданских дел происходит здесь самым странным образом. Наместник и первые четыре чиновника области обыкновенно в эти дни не присутствуют, два члена от короны не знают молдавского языка, робкий маршал не доверяет своему рассудку, а депутаты, по выслушании дела, обращаются к одному из своих сочленов, который берется им растолковать оное, и произносит наконец решение; все тотчас пристают к его мнению, редко осмеливаясь возражать. Но кто же сей верховный судья, от которого зависит участь и мнение жителей Бессарабии? Тот самый Прункул, о котором мы выше сего упоминали, тот самый, который, посредственно или непосредственно участвуя во всех тяжбах, в одно время истец или ответчик и судья. Чудовищная власть сего человека не сущий ли позор?

В производстве сих дел нет ни малейшего порядка, ни настольного регистра, ни очереди. Если министр или наместник предложить Совету заняться скорейшим окончанием какого-нибудь дела, или корыстолюбие Прункула возбуждается сильным интересом, или неотвязчивость докучливого и упорного просителя заставит пожелать скорее от него отвязаться, в таких случаях только спрашивают дело у секретаря, который, порывшись дня два (ибо ему с такими судьями трудно вести порядок), выкопает его, потом пишет доклад и если дело покажется длинно и затруднительно, то оставляет его под предлогом собирания некоторых нужных справок, и оно опять на неопределенное время теряется из виду, и принимаются за другое дело. В некоторых случаях, но только весьма редко и по самым сильным побуждениям, совещания сих господ продолжаются до четырех часов; но обыкновенно собираются в десять часов с видом неудовольствия, потом слушая дело с видом скуки и равнодушия, более шести раз в час каждый зевнет; когда же пробьет двенадцать часов, то все взоры поминутно устремляются на стенные часы в присутствии находящиеся; в половине первого являются уже все признаки нетерпения и аппетита, кто встанет, сядет, и потом опять встанет; телодвижениями, взорами показывают другие, что им несносно и когда, наконец, ударит час, то всё с шумом подымается, восклицая: «домой, домой, пора обедать», хотя бы одну страницу оставалось дослушать из начатого дела. Сие зрелище может быть забавно, но не для такого человека, который осужден его всякий день видеть. Многие молдаване признаются сами, что их самолюбие страдает, видя судьбу свою зависящею от сего карикатурного сената.

Из сего всякий легко заключить может, какая остановка должна происходить по тяжебным делам, при таковом расположении Совета: она превосходит всякое описание. Теперь находится, говорят, в Совете до шести тысяч дел нерешенных, всякий год поступает более двухсот новых, а решено в 1822 году, в котором Совет был деятельнее всех прочих годов, только тринадцать. Если не образ правления сей области, ни мода не переменятся, то в какой ужасной пропорции будет возрастать число неоконченных дел? Совет можно теперь сравнить с плотиной, удерживающей течение дел области; но наконец их накопление должно плотину сию опрокинуть, и тогда они пойдут далеко.

Установить совершенный порядок в делах Совета и дать им поспешнейший ход, кажется, уже невозможным: даже если б совершилось чудо, ум его членов просветился, и правила их очистились, то и в таком случае весьма трудно бы им было исправить все сделанные упущения. Преобразовать же Совет будет также бесполезно, ибо кем заменить теперешних депутатов? Люди хороших фамилий и немного просвещеннее (коих число весьма ограниченно) уклоняются от службы, а прочие матадоры Бессарабии были недавно, как выше о том сказано, слугами у молдаван, подданных греков, которые в свою очередь были рабами турок. Итак, от людей стоявших недавно на последней степени сей рабской гиерархии можно ли ожидать чувств благородных, знания законов и усердного исполнения обязанностей? Единственным и неизбежным средством к прекращению возрастающих от того зол, кажется, уничтожение сего не только бесполезного, но и вредного Совета и учреждение высшей инстанции в столице, чего начало мы и видим с удовольствием в комитете разбирающем дела Бальша.

Справедливость требует, чтобы мы, говоря о причинах, препятствующих успешному ходу дел в Совете, не умолчали и о тех, кои действуют независимо от лености и ничтожества его членов и даже могут им служить извинением. Главнейшая из них есть недостаток в канцелярских служителях. Всего предвидеть нельзя. Итак удивительно ли, что, при составлении штата Верховного Совета, не обращено было внимания на маловажность суммы, для сего предмета назначенной? Не только число служащих в канцелярии Совета ограничено, но и способностями и знатями они не могут сравниться с теми, кои употреблены в других присутственных местах области. Объяснить сие немудрено. Сие происходит от того во первых, что награждения обыкновенно испрашиваются чрез начальников, с коими Совет был всегда в несогласии; в глупой гордости своей не хотели члены унижать себя ходатайством за подчиненных, да и сами наместники, желая, может быть, лишить их хороших сотрудников, ни мало о том не заботились, так что еще не было примера, чтобы кто-нибудь в Совете мог получить чин, даже за выслугу узаконенных лет. К тому должно прибавить, что депутатам не весьма охотно было поощрять русских в Бессарабии служащих, ибо они в них видят будущих своих соперников. Другая причина, отвращающая всякого служить в канцелярии Совета, есть обхождение молдаван с подчиненными: по их прежним обычаям писцы и самые секретари употреблялись в домашнюю работу у присутствующих и судей; нередко можно было видеть логофета или писца, который, положив перо, становился за каретой своего начальника.