Теперь следует затруднительнейший вопрос: что такое бессарабское дворянство, когда его не было в Молдавии? И кого признавать здесь дворянином? Всех тех, которые там или у нас получили чины. В Молдавии чины разделяются ровно на четырнадцать классов, так как у нас; как же поверстать их с нашими? Особливо когда были примеры, что Вель-Логофет и Вестиар, состоящие у них в первом классе, принимались к нам только действительными статскими советниками, и после того как считать здесь Шатраря, который в 14-м классе и с кем равняется сын молдавского регистратора, когда сыновья не дослуживших даже в военной службе выше капитанского чина почитаются у нас обер-офицерскими детьми, а не дворянами? Как всё это непонятно и какие глупости в этом образовании! Там сказано между прочим, что дворянский сын, хотя бы и не служил прежде того, может по достижении 22-х летнего возраста быть избираем к должности; но опять спросим: что такое Бессарабской дворянин? Вот что из того выходит: многие молодые люди, прельстившись военной службой, изъявили желание в нее вступить, подали просьбы, и от полков свидетельства им данные посланы в герольдию, которая, не понимая что такое Комис, Каминар или Пахарник, сыновей их не могла признать дворянами, и они должны были поступить унтер-офицерами и прослуживать узаконенные лета. Старики на такие примеры указывают детям, а они должны согласиться, что гораздо выгоднее сидеть дома, дожидаться выборов, получить место исправника или выше, понабить себе карман, да к тому за ревностную и усердную службу получить чин, которого бы они пятнадцать лет не дождались. От того именно нет ни одного дома, в котором бы не было пяти или шести взрослых ослов, ведущих самую глупую и бесполезную жизнь. Надобно непременно с точностью определить, что дает молдавану право на дворянское в России достоинство, закрыть от молодых людей всякую дорогу к повышению, кроме военной и гражданской службы, и быть гораздо снисходительнее к тем, которые пожелают себя на оные употребить.
Более всего нужно определить обязанности поселян к помещикам или, как приличнее сказать, работников к своим хозяевам: ибо здешние помещики, будучи кроме состояния во всём равны поселянам, не иначе как их хозяевами считаться могут. Над проектом устава о Царанах работали два члена Совета Курик и Прункул; легко можно себе представить, как бедные крестьяне были пожертвованы, хотя при первом взгляде и покажется иным, особливо русским помещикам, что обязанности сии весьма не отяготительны. Над подобным же проектом много трудился сам бывший наместник Инзов; труд его был напрасен; ибо огромная тетрадь, им написанная, ничего путного в себе не заключает и совсем не соответствует цели своей. Может быть, благие намерения нового наместника в сем случае увенчаются желаемым успехом.
Мы мало говорили о сих жителях низшего здесь состояния. Их упрекают в лености; но где тот человек, который бы даром и для другого охотно работал? К тому же их потребности весьма умеренны, а теплота климата и плодородие земли, известно всем, располагают к бездействию. Они легковерны, как дети, и владельцы не одну силу, но и хитрость употребляют, чтобы более и более наложить на них тяжелое ярмо. Глядя на тех и на других, можно подумать, что видишь два разные народа, победителей и побежденных, простодушных дикарей Америки и жестокосердых завоевателей из европейцев. Отчего же такая разница? Как в Молдавии не было ни войска, ни художеств, ни наук, ни промышленности, и единственное средство к обогащению и возвышению были разные подлости и угождения страстям властителей: то все порочные сими способами пользовались, дабы возвыситься, всё лучшее осталось на дне. Положение сих людей становилось день ото дня нестерпимее, и хотя они самые покорные в свете и взбунтоваться бы не могли, но как терпение имеет пределы, то нельзя исчислить бедствий, могущих произойти, если бы сие положение еще продолжилось: еще год, и Бессарабия обратилась бы в пустыню; две трети её жителей, невзирая на гонения, претерпеваемые ныне христианами от турок, готовы были перебежать за Прут и Дунай; там нашли бы они других мучителей, но, верно, менее жестоких, чем здесь. Судьба к ним смягчилась; счастливая перемена в управлении области, воспоследовавшая в половине сего года, в сердцах их воскресила надежду, которая их, верно, не обманет.
Сколько есть еще предметов достойных внимания, которые описать бы нам следовало; например, надлежало говорить о здешнем духовенстве, о благотворном влиянии его на дела мирские в Молдавии и о устранении его от оных под русским правительством, о способах учредить с помощью его училища во всей области, которая в этом терпит совершенный недостаток. Надобно бы упомянуть о преосвященном Димитрии, добродетельном архипастыре, которого, к сожалению, мы только по слуху знаем; о архимандрит Иринее, который весь жар пылкой души своей и цветущих лет посвятил единственно добродетели, религии и образованию юношества; о человеколюбивом протоиерее Лончковском, постоянном и неутомимом защитнике простолюдинов и утешителе их в горестях. Особенно надлежало бы изобразить то, что всего лучше в Бессарабии: прекрасную её природу; сказать, как плодоносная земля её, быв, так сказать, поцарапана только, сторицей воздает за слабые труды земледельца; означить всё, что она производит и что при лучшем управлении она бы производила; показать, в каком состоянии находятся хлебопашество, садоводство, скотоводство и прочее и до какой степени совершенства всё сие доведено быть может; как бы легко было правительству при самомалейших попечениях предупредить несчастья, коим сей край бывает подвержен в неурожайные годы,[59] но тогда надобно бы было сделать статистику Бессарабской области. Мы не могли иметь сего намерения, ибо не имели ни времени, ни достаточных сведений, ни довольно способностей для столь обширного предприятия.
Мы не умели даже выполнить обещанного: хотели сначала, описывая беспорядок, представить и средства к истреблению его, причину болезни и способ к её излечению, но везде показали одно бесплодное, хотя сильное и усердное желание видеть конец бедствиям, опечаливающим одну из прекраснейших наших провинций.
По мнению всех благомыслящих наших соотечественников, несколько лет уже в Бессарабии поселившихся и знающих весьма хорошо настоящее её положение, прежде всего должно, раз навсегда, устроить судьбу резешей и царан, а потом смело приступить к преобразованию образования. Народ примет всё с благодарностью, ибо несчастные рады всякой перемене; станут кричать сотни две самозванцев-дворян, губителей народных, но как можно слушать их лай? Поднять палку — и все замолчат. Сделать преобразование также не весьма трудно: стоить только основанием его взять наше учреждение о губерниях, область назвать губернией, а цынуты уездами. Во всех частях управления употребляется русский язык и соблюдается русский порядок; остается только одна гражданская часть; введение в нее русских законов со всем их несовершенством было бы благом для сей земли и в тысячу раз предпочтительнее тому сумбуру, который доселе царствовал. «Мудрые законодатели, — говорят они, — светильники юриспруденции, образованные в чужестранных университетах, с германским хладнокровием рассуждают о благоразумных и осторожных мерах, кои правительству принять нужно к постепенному улучшению всех отраслей управления и к изданию, наконец, кодекса, приличного народному духу молдаван. Всё сие, конечно, они со временем совершить могут. Когда мистик Стурдза составлял дипломатические фразы, писал для графа Каподистрии красноречивые донесения о благоденствии, коим наслаждаются новые подданные России, и чрез сие обманывал Государя, министра, и, мы хотим думать, самого себя: тогда Бессарабия быстрыми шагами шла к той бездне, на краю которой мы теперь ее видим. Итак время ли теперь дожидаться свободных минут и счастливых вдохновений господина Брунова? (так говорят сии староверы) Да и к чему же напрягать все силы ума своего, призывать в помощь глубокие свои познания, когда представляются самые простые и легкие средства? А ларчик просто отпирался. Но положим (всё они же говорят), что г. Брунову удастся импровизировать уложение. Какая от того польза государству, и долго ли нам будет в каждом его углу видеть особые законы? Теперь Бессарабия в числе лоскутков, пришитых к России на живую нитку; не лучше ли во сто раз, чтобы она приросла к ней, вошла в общий состав государства и разделяла отныне участь прочих его жителей? Всё к тому готово: исповедуя одну с нами веру, имея произношение совершенно сходное с нашим[60], имея в языке своем множество славянских слов, ни один народ так скоро обрусеть не может как молдаване». Вот как сии господа толкуют; мы не беремся опровергать их суждения, а предоставляем сие людям, более нас сведущим.
На замечание, как трудно будет молдавским судьям разбирать дела, а судящимся оспаривать права свои на языке, им незнакомом, они возражают, что тем лучше и скорее молдаване выучатся по-русски, а покамест можно с определений гражданского и цынутных судов выдавать тяжущимся переводы на молдавском языке. Что же касается до затруднения иметь из России достаточное число хороших и способных чиновников и канцелярских служителей для наполнения ими мест по области при сем новом порядке вещей, особливо, когда пугает одно её имя и ее считают в соседстве с Грузией: то они полагают, и мы тоже, что этой беде помочь легко, лишь бы только отъезжающим сюда для службы поставлены были в виду некоторые выгоды, коими доселе здесь не пользовались. Всякому, кто решается ехать в Сибирь или Грузию, с условием прослужить там три года, дается при отъезде следующий чин; хотя Бессарабия и не столько отдалена от обеих столиц и в ней климат умеренный и здоровый, но соседство с чумой и вообще невыгодные о ней слухи у многих отнимают охоту тут поселиться и продолжать службу; да к тому же люди много зависят от привычек, и Бессарабия менее Сибири нам известна, и так, удивительно ли, что и без получения чина скорее согласятся туда ехать? В отвращение такового препятствия, кажется, нужно служащих здесь, по крайней мере на несколько лет, освободить от непременной обязанности выдержать экзамен для получения чинов пятого или осьмого классов; сама справедливость того требует: ибо высочайший о том указ состоялся в 1809 году, а Бессарабия присоединена только в 1812, и долго о сем постановлении здесь никто и не ведал. Если Государь окажет здешнему краю такую милость, то совершеннолетние молдаване, теперь праздные по неимению надежды к повышению, разделяющие непростительную слабость наших земляков и столь же чинолюбивые, как и русские, толпами бросятся служить и учиться нашим законам и языку; тогда и начальнику легко будет лучшего любого чиновника вызвать сюда из Петербурга[61].
Есть люди, которые опасаются всякой общей перемены в Бессарабии и находят свою пользу в расстроенном её теперешнем положении. Они утверждают, что введение здесь совершенно русских обычаев и законов может иметь вредные последствия. Если наше правительство имеет тайное намерение присоединить некогда к России Молдавское и Валахское княжества, которые столько раз уже нашими войсками были заняты, то должно опасаться, по мнению их, чтобы не были мы встречены более как неприятели, нежели как спасители. Напрасно! Когда до молдаван запрутских дойдет слух о спокойствии и безопасности, которыми пользоваться у нас будут единоземцы их, когда собственность будет здесь ограждаема законами, то Молдавия, может быть, опустеет; тысячи начнут перебегать к нам и станут населять обнаженные пустыни Буджака. Конечно, бояре еще более нас не полюбят и будут стараться вредить нам, но что могут они сделать? В искусстве наших генералов, в храбрости наших солдат скорее найдем мы вернейший залог наших будущих завоеваний, чем в содействии малодушных и бессильных соседов наших, обеспеченных и подавленных турецким игом. Но нет, у нас и не думают о завоеваниях; мы, видно, устали от побед! О, если б, потеряв навсегда прекрасный призрак славы, и в самых бедствиях великие народы утешающий, могли мы сей дорогой ценою купить внутреннее наше благосостояние! Если б оживились у нас промышленность, торговля, науки и художества, если б апостолы невежества лишились власти противиться успехам просвещения, и смелые мысли, без коих нельзя достигнуть ни до чего высокого, перестали пугать наших цензоров; если б в судах наших воцарилось правосудие, если б в отечестве нашем иностранцы не предпочитались бы во всём природным жителям, и русским оружием покоренные народы, за великодушие своих победителей, не осмеливались более платить им явною ненавистью и презрением; если б наши офицеры научились уважать гражданскую службу, перенесли бы в судебные места благородство, неразлучно сопряженное с званием военного человека и там сделались бы столь же непричастны гнусному корыстолюбию, сколько на поле битвы были недоступны страху; если б утвердилось наше древнее Православие и сердечная, истинная набожность заступила место всех смешных и отвратительных бредней, нам за святость выдаваемых; если б мы шли, хотя медленными шагами, но шли к освобождению от рабства миллионов наших соотечественников, и они перестали бы содрогаться от ужасной мысли, что сегодня или завтра могут сделаться собственностью не только какого-нибудь иностранца, но первого армянина или жида, довольно богатого, чтобы купить их свободу, наперед купив себе чин; если б, если б всё сие исполнилось: тогда могли бы мы не пожалеть о столь великой потере, и возмужалый русский народ, вступая в другой возраст, нашел бы новые пути ко славе. Так точно молодой человек, пресыщенный наслаждениями любви, утомленный победами над красотой, вступая в зрелые лета и соединяясь брачными узами, в обязанностях супружества и в занятиях хозяйственной жизни находит новое, неизвестное ему блаженство.
Да совершится же хотя часть наших желаний! Да поможет Бог Государю нашему в благодетельных его намерениях и да внушит ему лучшие средства к их исполнению! Да возвратятся к нам первоначальные прекрасные годы его царствования, сие незабвенное время, когда вся земля русская исполнена была благополучия, веселия, надежд! Да сердце его, сокровище России, воспламенится новою любовью к верному народу, иногда недовольному, но никогда любить его не перестававшему! Да здравствует он, хотя бы!