— Я, должно быть, совершил какую-нибудь оплошность и этим внезапно утратил ее расположение. Я чувствовал, что она переменилась ко мне не без причины, и с тех пор все время, днем и ночью, я старался догадаться, что это могло быть. Но все напрасно. Вот почему, отчасти, я так стремился отыскать ее, чтобы заставить ее объяснить, в чем тут дело. Не знаю, может быть, из этого объяснения ничего не выйдет, может быть, я не такого рода человек, какого она может полюбить. Но, мама, меня терзает мысль, что все это время она ненавидит меня из-за какого-то дьявольского недоразумения, которое легко было бы устранить…
— Бедный мой мальчик! — успокаивающе произнес ее нежный голос. — Мне думается, что это самая худшая мука. Я видела, что-то терзает тебя, но не знала, что это — такая тяжелая боль. Но все пойдет по-хорошему, я чувствую это… Если, действительно, она хорошая девушка…
— Она исключительная девушка! — воскликнул Питер. — Вы полюбите ее, и она будет обожать вас.
— Расскажи же мне, как она выглядит, — сказала мать, закрыв глаза, чтобы лучше представить себе рисуемый образ.
Питер не пожалел красок для описания Винифред Чайльд.
— Никто никогда не мог и вообразить себе другой девушки, которая выглядела бы, говорила или поступала хоть несколько похоже на нее, — восторгался он. — Она так оригинальна!
— Ну, нет, кто то уже вообразил себе как раз такую девушку! — вскричала мать, сбрасывая с себя свое спокойствие. — Лэди Эйлин.
— Лэди Эйлин?
— Да, она видела во сне такую девушку. Это был, наверно, настоящий сон, потому что она не могла этого выдумать и так подробно рассказать. Она видела высокую, смуглую девушку, с чудными глазами и великолепным ртом, с изящными приятными манерами, какие только что ты описал мне. Когда лэди Эйлин рассказывала о ней, казалось, как будто видишь ее портрет. В ее сне ты был влюблен в эту девушку, — она была англичанка, как и настоящая, — и ты рыскал по Нью-Йорку в поисках за ней, тогда как она все это время…
— Да, да, милая мама, она…