Швердова (поощрительно). Ты честолюбив, Отто.
Штрингис. А что? Политический деятель без честолюбия— тряпка. Вперед, моя лошадка, в гору, туда, где коловращение страстей, где «я» значит куда больше, чем об этом принято говорить.
Швердова. Знаешь, Отто, а я хотела бы видеть тебя на самой высокой горе. Ох, и гордилась бы я тобой! Одну минуту, я принесу кофе. (Уходит.)
Штрингис поспешно идет в кабинет, приносит коньяк, жадно пьет рюмку за рюмкой. Входит Швердова с кофейником, разливает кофе.
Явление 12
Штрингис (мечтательно). Да, заманчивы эти вершины, от которых веет чем-то таким, что недоступно смертным. Они стоят у подошвы горы и с трепетом взирают на Синай, где повелитель их мыслей решает судьбы мира. В его руках — миллионы жизней, и он распоряжается ими… Он обладатель золота и сыплет его куда хочет.
Швердова (смеется). Мысли твои занятные, но не совсем, я бы сказала, марксистские.
Штрингис. Это только с тобой. Я тебе верю, не то что ты! А с остальными… Кто это сказал: «Для того и дан человеку язык, чтобы скрывать мысли»? А, Талейран! (Пьянея.) Великий был мошенник! Все покупал и все продавал. Зато и пожил, ого-го! Без узды и вожжей! Ненавижу, Зита, уеду и вожжи!
Швердова (обеспокоенно). Ты слишком много выпил, Отто.
Штрингис. Вздор! Вон Тито! Ловко устроился, прохвост!