Все остальное поведение машины можно было назвать хорошим, если б не один конфуз, происшедший с ней.
Однажды, летая в «зоне», Кубышкин заметил вдруг, что самолет делает не то, что ему следовало бы. Стоило летчику чуть добавить скорость, как самолет лихо, как игрушечный ванька-встанька, начинал самопроизвольно выделывать бочки.
«Что за наваждение? — подумал летчик. — Такого я не видел и не слышал».
Он поглядел налево-направо, и от удивления глаза у него чуть было не вылезли на лоб: правое крыло надулось, как резиновый мешок. Оно теперь так же походило на левое, как здоровая щека на распухшую от флюса.
«Понятно, — подумал Кубышкин: — у крыльев теперь различные подъемные силы. Вот я и буду теперь до самой земли бочки делать. Но что же это с крылом могло произойти?» И, сообразив, что это можно установить лишь на земле и лишь в том случае, если машина уцелеет, летчик стал снижаться настолько осторожно, что сам невольно притаил дыхание.
Это снижение запомнилось ему на всю жизнь. Он вел машину на предельно допустимой минимальной скорости, и малейшая ошибка в пилотировании могла бы оказаться последней в его жизни.
Наконец, он рассчитал посадку, выпустил шасси, но у самой земли, на выравнивании, когда пришлось еще больше погасить скорость, а это понизило эффективность всех рулей, самолет не удержался и клюнул на крыло, сильно стукнувшись при этом. Удар хоть и был ощутим, но повредил машину не намного больше, чем она уже была повреждена.
«Распухшее» крыло исследовали, причем было установлено плохое качество его склейки.
Так был выявлен серьезный производственный дефект, который не серийных машинах устранили, и они впоследствии не раз прославили нашу советскую авиацию.