К вечеру следующего дня начлет усмехнулся про себя. Не подавая тому вида, он заметил, что возникшее было накануне между летчиками легкое «соперничество» незаметно исчезло, уступив место взаимной вежливой уступчивости.
— Может, еще разок слетаешь, Михаил Александрович? — ласково спрашивал Стефановский товарища. — Уж очень хорошо у тебя получаются вертикальные фигуры.
— Да неудобно, Петр Михайлович, у тебя хлеб отбивать, — спокойно отвечал Нюхтиков, выставляя левую ногу через борт кабины на крыло.
— Пустяки, я нисколько не возражаю, — уговаривал Стефановский. — Лети на здоровье.
— Хорошо, — соглашался Нюхтиков. — В следующий подъем два раза подряд слетаю. — И, спрыгнув с крыла на землю, он стал отстегивать парашютные лямки.
На третий день «цирк» в пилотажной зоне продолжался. Восхищавшиеся вначале земные зрители постепенно к нему привыкли, и количество их заметно поредело.
Что же касается летчиков, то ожидавший очереди на земле считал, что время мчится ужасно быстро, а находившийся в воздухе — наоборот, что оно тянется нестерпимо медленно.
Самолет тем временем стонал и завывал, как осенний ветер в трубе. Машину ожесточенно швыряло из одного конца неба в другой. Самолет попадал в неописуемо трудные положения и жаловался на то, как живой.
Но летчики молчали, хотя им было значительно труднее. Их то вдавливало в сиденье, то отрывало от него, и они повисали на ремнях головой вниз. Земля и небо сливались в бешеном круговороте, и налившиеся кровью глаза не могли различит, где начинается земля и кончается небо. А тело после полетов ныло, будто избитое.
В довершение всего оказалось, что баки не приспособлены для полетов вверх колесами. Бензин в этих случаях выливался и, попадая большими дозами на кожу, вызывал острый зуд и сильное раздражение. Но эти неприятности не останавливали работы: она была срочной, а погода летной, которую нельзя было упустить.