День был пасмурный. Густые серые облака тяжело плыли над землей. Было ни тепло, ни холодно, — обычная в этих краях погода в середине февраля. С азбукой летного дела Ковалев был уже знаком: умел взлетать, садиться, немного покувыркаться в «зоне» и в ясные дни утюжить воздух вблизи своего аэродрома, боясь отклониться чуть в сторону, чтобы не заблудиться.
Ковалев расположился в задней кабине «У-2» и дал газ. Машина бежала долго, ее лыжи никак не могли оторваться от липкого снега. Пришлось взять ручку немного на себя, и самолет повис в воздухе.
Ковалев стал набирать высоту, сравнивая положение моторного капота с горизонтом, кусок которого заслоняла неподвижная широкая спина в кожаном реглане — Сергея Холопцева.
В тот раз, когда он впервые поднял Ковалева в воздух, он так же сидел в передней кабине и отпускал в резиновую трубку, а через нее в его уши всякие нелестные замечания.
— Зачем зажал ручку, все равно из нее сметанки не выжмешь? — гудел он, зная, что Ковалев любит полакомиться в аэродромном буфете сметанкой с сахарным песком.
Ковалев немного отпускал ручку управления, но вскоре забывался и опять судорожно зажимал ее в своей руке, орудуя ею, как кочегар лопатой. От этого машину резко швыряло то вверх, то вниз, будто ее качали океанские волны, а со стороны можно было подумать, как порой говорят летчики, что он гоняется за блохой.
— Опять зажал управление, — мягко и вкрадчиво слышалось в наушниках.
Инструктор решил, видимо, применить так называемый индивидуальный подход и сбавил свой грозный тон.
— Рулями надо работать нежно, как любимую девушку ласкаешь, — продолжал он. — К ручке надо еле-еле прикасаться…
Такое сравнение было достаточно понятно. Ковалев разжимал руки, которые заныли от напряжения.