А в воздухе можно было находиться всего лишь пять-шесть минут, — стрелка бензиномера ползла к нулю.
Летчик вытер лоб. Какой-то другой, сидевший в нем человек стал разворачивать машину на посадку. Но летчик сейчас же увидел перед собой ее обломки на земле: переломанные крылья, согнутые лопасти винта, поднятый кверху хвост.
На летчика с немым укором глядели воспаленные бессонными ночами глаза заводских работников, которые жили вот здесь, на аэродроме, жадно прислушивались к каждому слову летчика-испытателя и по его указаниям доводили свое детище.
Он разобьет машину, а потом все будут ломать голову над тем, что помешало нормально сработать шасси, и будут копаться в обломках, изучать всякие болты, трубки и гайки, чтобы следующая машина опять не выкинула такого фортеля.
Летчик нервно толкнул сектор газа. И снова небо смешалось с землей в безудержном вихре.
Супрун сразу даже не заметил того момента, когда погас красный и, весело подморгнув, вспыхнул зеленый огонек. Он это увидел, когда снова выровнял машину и его взгляд, скользнувший по приборам, увидел зеленый свет. Летчик даже не поверил вначале своим глазам, но полосатый стерженек, выползший из крыла, и отсутствие креста на аэродроме подтверждали, что теперь можно садиться и что можно будет на земле снова по-хорошему заняться машиной.
Ёж
Вообще говоря, — сказал техник Чижиков, — я люблю больше помалкивать и слушать, что другие говорят. Но раз произошло такое редкое на нашем аэродроме событие, — в жаркий день в столовой вдруг подавали холодное пиво, — я не могу молчать. Тем более, что каждый из вас что-нибудь да рассказывал. Как вы думаете, — спросил он у приятелей, сидевших с ним за одним столиком, — какой из зверей поставил рекорд высоты?
— Не «зверей», а «птиц», — поправил его Иван Павлович, старый «бортач», в свободное время изучавший зачем-то анатомию и биологию.
— Вот именно не «птиц», а «зверей»! — вскипел Чижиков.