– Мы вылетаем не позже чем через двенадцать часов, – многозначительно добавил он.
***
Определив астрономическим путём место стоянки самолётов, Вишневский обнаружил, что шторм значительно сместил льдину на северо-запад и помог её дрейфу. Это ещё больше подзадорило Семёнова. Теперь у него не было недостатка в помощниках, и скоро в разных местах появилось несколько новых лунок, пробуравивших толщу льда. Уже первые промеры дали замечательные результаты. До шторма эхолот показывал головокружительные глубины в четыре-пять тысяч метров. Здесь же стало значительно мельче, и установленный над одной из лунок эхолот дал совершенно неожиданный результат: сорок метров! Для Семёнова стало совершенно очевидно, что дно в этом месте гористо и острые вершины подводного хребта поднимаются очень высоко, чуть ли не до самой поверхности. Общее же падение глубины привело Семёнова к выводу, что где-то поблизости на западе должна находиться неизвестная земля.
Присущая всякому учёному осторожность заставила Семёнова взять себя в руки и не делать опрометчивых предположений. Однако мысль о земле он крепко затаил в себе, решив во время предстоящих полётов к полюсу обязательно проверить свои предположения. Во всяком случае он был рад, что не с голыми руками, а с богатейшим сырым материалом вернётся на зимовку в Тихую.
Иванов показал себя неисправимым оптимистом, когда собирался улетать со льдины "не позже чем через двенадцать часов". Прошло трое суток, прежде чем Беляйкин сообщил, что льдина найдена и ледокол готов принять звено. Всё это время каждый из экипажа Иванова был занят своим делом. Семёнов и Вишневский, углубившись в свои исследования, не замечали, как летит время. Фунтов и Киш спокойно работали. Им тоже некогда было скучать – ледокол вызывал лагерь круглые сутки, каждые десять минут. Нередко к аппарату подходил Беляйкин, требовал Иванова и подолгу разговаривал с ним. Четыре раза в сутки рация ледокола передавала лагерю составленные Уткиным обзоры международных событий и новости с родины. Их нужно было записывать. Пользуясь этими записями, Титов "вспомнил старинушку" и, как некогда в аэропорте, выпускал "первую ледяную" стенгазету. Дудоров почти не выходил из пилотской рубки самолёта, что-то подсчитывая. Видимо, и здесь его не оставлял изобретательский зуд…
11 августа Беляйкин предложил вылететь. Через час оба самолёта, покружившись над ледоколом, совершили посадку на льдину.
Вся команда радостно приветствовала вырвавшихся из ледового плена людей. Худые и чёрные от полярного загара, они по трапу поднялись на палубу.
***
Через несколько дней ледокол вернулся в бухту Тихую. Отсюда Иванов дважды выступал по радио, рассказывая о своём полёте и пятидневном пребывании на дрейфующей льдине. Гидролог Семёнов выступал вместе с ним, сообщая о своих научных наблюдениях, впервые произведённых на 85-м градусе северной широты. Оба доклада транслировались почти всеми крупными станциями мира. Слушали их и на Шпицбергене. Об этом раньше других узнал Иванов, получивший неожиданную весточку от Ани. Она поздравляла его с удачным перелётом и желала весёлой зимовки. "Видно, не только погода изменчива в Арктике… – радостно думал он, сочиняя ответ. – Неизменно только одно: после шторма всегда наступает штиль!.."
Наступали будни зимовки в Тихой.