Пока ученый завертывал образчик волос в бумагу и делал необходимые для себя записи об их владельце, Туй с полной серьезностью старался следовать его примеру. Он сорвал с ближайшего куста лист, аккуратно завернул в него волосы Миклухи-Маклая и убрал их в свой мешок, куда обычно прятал ценные, с его точки зрения, вещи. Теперь молодой ученый не сомневался, что необходимую коллекцию волос туземцев он соберет: лишь бы хватило собственных, а со стороны папуасов он не встретит отказа. Каждый из них будет считать честью поменяться волосами с путешественником! В один прекрасный день Ульсон обратил внимание ученого на то, что тот выстриг себе всю левую сторону головы. Это произошло от того, что, держа ножницы в правой руке, ему удобнее было срезать волосы на левой стороне головы. Посмотрев в зеркало, Миклуха-Маклай искренно расхохотался. Поправить ошибку было нетрудно — он стал теперь стричь волосы с правой стороны.

В конце ноября здоровье Боя резко ухудшилось. Ульсон тоже чувствует себя плохо, а вид умирающего Боя еще более угнетал его. Визиты папуасов в Гарагасси участились. Как-то пришел Туй и заговорил о том, что Бой скоро умрет, что Виль (то есть Ульсон) болен и Маклай останется один, и Туй поднял один палец. Придут люди из Бонгу и Гумбу, — продолжал он, теперь уже указывая на все пальцы рук и ног, что значило много людей, — придут и убьют Маклая. Туй изобразил, как ученому проколют копьем шею, грудь, живот, и жалобно стал причитать: «О, Маклай! О, Маклай!»

«Хотя Миклуха-Маклай хорошо понимал, что пророчество Туя легко может сбыться, он постарался обратить все в шутку, уверяя, что ни Бой, ни Виль, ни он Маклай — не умрут. Туй недоверчиво смотрел и продолжал тянуть жалобным голосом: «О, Маклай! О, Маклай!»

Как бы в подтверждение опасения Туя вечером в Гарагасси пришли несколько человек из соседних деревень стали настойчиво спрашивать, придет ли когда-нибудь за Маклаем корвет?

Миклуха-Маклай, принявший за правило никогда не обманывать туземцев, очень затруднялся ответом. Сказать — «не знаю когда», он не хотел, а назвать точный срок не мог. Вместе с тем, уклончивый ответ, пожалуй только усилил бы опасность, грозившую ему, — папуасы станут смелее, если подумают, что корвет не вернется совсем. Молодой ученый вышел из трудного положения следующим образом: он разрезал лист бумаги на несколько тонких полосок, сказав, что каждая полоска обозначает два дня, и передал всю пригоршню одному из пришедших туземцев. Вся толпа папуасов немедленно обступила сородича, который начал считать полоски. Но скоро он запутался. Тогда у него отняли бумажки и дали другому, который сел на землю и, подозвав к себе на помощь еще одного, стал считать. Сидящий раскладывал на коленях бумажные полоски и каждый раз говорил: «Наре, наре (один, один). Помогавший ему повторял слово «наре» загибал при этом палец на руке. Когда пальцы обеих рук были загнуты, он опустил оба кулака и сказал: «Две руки». Тогда третий папуас загнул у себя один палец. После второго десятка папуас опять загнул палец и после третьего десятка еще один палец; на четвертый десяток бумажных полосок нехватило.

Папуасы остались довольны результатом своего счета. Но Миклуха-Маклай, с интересом наблюдавший за ними смутил их. Он взял одну бумажную полоску, показал два пальца и сказал: «бум, бум», то есть два дня.

«Счет начался снова, и на этот раз не так удачно. Наконец, папуасы перестали считать, тщательно завернули все бумажные полоски в лист хлебного дерева и понесли их пересчитывать к себе в деревню.

«Счетные приемы папуасов настолько заинтересовали путешественника, что он на время забыл об ожидающих его неприятностях. Между тем, Бой умирал, а на трусливого Ульсона положиться было нельзя. Как ни доверял Миклуха-Маклай своим новым друзьям, однако, допускал, что во время его отсутствия незнакомцы могут напасть на Ульсона и уничтожить все научные коллекции, записки и дневники. Он стал подумывать, не пора ли положить ему свои рукописи в металлические цилиндры и зарыть в условленном месте до прибытия корвета.

Той же ночью, часу в двенадцатом, Миклуха-Маклай проснулся от отчаянного вопля Ульсона: «Идут, идут!» Действительно, слышался шум приближающихся людей. И вдруг при ярком свете факелов показалась толпа папуасов, вооруженная стрелами и копьями. Папуасы кричали: «Маклай! Гена, гена!» (иди сюда). Молодой ученый в первый момент никак не мог понять, что происходит. Ульсон быстро принес ему винтовку и прерывающимся голосом стал умолять: «Не пускайте их итти дальше!» Воинственный вид туземцев, казалось, не предвещал ничего хорошего. Но Миклуха-Маклай не потерял хладнокровия. Он спокойно предложил туземцам подойти ближе и сказать, чего они хотят. Папуасы приблизились, дружески протягивая ему только что пойманную в ночной ловле рыбу. Принимая подарок, Миклуха-Маклай пожалел, что он не живописец и не может достаточно ярко запечатлеть всю неповторимую красоту тропической ночи и почти фантастическую группу вооруженных папуасов, освещаемых желтоватым светом факелов. Ему казалось, что каким-то чудом он перенесся на десятки тысяч лет назад, в те времена жизни нашей планеты, когда вот так возвращались люди каменного века с охоты и так же весело окликали друг друга возгласами «Еме-ме! Еме-ба!».[11]

Передав свой подарок путешественнику, папуасы мирно удалились в соседнюю деревню.