— Известно — самоцветные.
Дворецкий, взглянув на Захарыча, должно быть, тоже сообразил.
— Чтоб и духа твоего не было! — крикнул он на казачка. — Болтай тут вздор всякий… Ты у меня повтори только… запорют тебя до смерти… покажут, как за господами подсматривать!.. — и, обернувшись к Захарычу, он добавил, стараясь говорить как можно спокойнее: — ну, Матвей Захарыч, это уж выходит не нашего ума дело. Вы меня не путайте — все равно отрекусь, — да и вам не советую. Потому госпожа Борзая всегда сильнее господ Красноярских окажется…
— Ну, а Бог-то сильнее всех будет! — проговорил, в свою очередь, Захарыч и стал собираться уходить.
В доме Борзых его видели еще один раз — в тот же день вечером. Больше он не показывался.
В этот вечер лакей, вынесший чистить попугая молодого барина и отлучившийся, нашел в клетке птицу мертвою.
Прошло две недели.
И вдруг во дворце случился переполох. Рассказывали следующий, почти невероятный случай: государыня, имевшая обыкновение вставать очень рано, в шесть часов утра, как всегда, встала, зажгла свечи, перешла в уборную, где известная ей камчадалка Алексеева подала ей теплую воду для полоскания горла и лед для обтирания лица, и затем отправилась в свой рабочий кабинет, куда подали ей кофе. Сидя за кофе, императрица услыхала, что в соседней комнате говорит кто-то. Она прислушалась.
— Красноярский не виноват, — услышала она ясный, но довольно странный чей-то говор.
Государыня встала и вышла в соседнюю приемную. Там никого не было, но те же самые слова послышались еще раз.