– Как ссорились? С маменькой?
– Опять. Целая история была. Кричали на меня.
– Из-за чего же?
– Из-за того, что любимчики не могли ехать с нами. Они больны. И меня не хотели пускать…
Процессия в это время уже приблизилась. Впереди ехали наши конные солдаты, затем шел, переваливаясь, слон под дорогою попоной с бахромой; на лбу у него сидел проводник в пестром восточном одеянии, с крюком в руках, которым он долбил по голове, когда считал это нужным. Сзади шел огромного роста перс в высокой шапке и с длинной палкой, вроде древка знамени. Он тоже погонял слона этой палкой.
– Как же вас все-таки отпустили? – спросил князь Иван Соню.
– С очень милым напутствием, но сегодня сцена еще не разыгралась до конца: Рябчич помешала.
– То есть как помешала? Чего же еще, если бранили и кричали?..
– Бывает иногда, что ведь и кинут чем попало…
Для князя Ивана это было открытием, которое превосходило для него всякое разумное понимание. О том, что Вера Андреевна была несправедлива к старшей дочери, что она придиралась, бранила ее, мучила даже, он уже знал и из собственных наблюдений, и отчасти из намеков Сони и рассказов посторонних, но, чтобы доходило до того, что Соголева кидала в нее вещи, – это для него было новостью, и притом такой, которая так и сжала ему сердце. Неужели можно было обходиться так с его кроткою, тихою Сонюшкой?