– Да и наконец, – продолжал Игнат Степанович, – деньги что? Тлен и суета! Лишь бы душа, душа-то цела осталась, а я знаю, что душа у вас, как кристалл, чистая. Иногда в тиши ночной вспоминаю о вас в разуме души-то этой и умиляюсь. И так это мне жаль даже вас бывает…
Косой чувствовал, что, кажется, Чиликин заврался слишком уже далеко и что слишком долго он не выдержит его вранья.
– Вы меня извините, но мне пора ехать, – остановил он Чиликина и встал из-за стола.
Ехать ему, конечно, никуда не требовалось, но он сказал это, чтоб покончить назойливый и неприятный разговор с Чиликиным.
– Ах, князь Иван Кириллович! – подхватил тот. – Я вам о душе толкую, а вы о том, что ехать вам. Погодите минуточку! Я вам говорю: деньги – тлен, и если бы о них одних шла речь, я не явился бы к вам. Нет-с, верьте, что я, кроме денет, понимать могу… я ведь кое-что знаю и еще… знаю, князь Иван Кириллович.
– Что еще, что вы знаете? – нетерпеливо проговорил, снова садясь. Косой.
Лицо Чиликина состроило гримасу, заменявшую у него улыбку, плоский зуб выставился и скрылся.
– Лицом женским, – нараспев сказал он, – уязвлен был и мысли, как мухи, вязнут в поставах паучиих.
– Что? – переспросил Косой.
– Это я про вас-с. Известно мне, что вы уязвлены.