«Что он говорит?» – силился сообразить князь, чувствуя смутную боязнь, что Чиликин, как гадина, подползает к тому, что было всего дороже и святее ему в жизни.
– Я вас не понимаю, – сказал он.
– Уж будто так и не понимаете? Я, кажется, я ясно сказал. Угодно, я назову сейчас ту самую, которая, так сказать, в предмете у вас?
Князь Иван почти до крови прикусил губу, и кулаки его сжимались уже.
Чиликин вовремя не дал ему ни сказать ничего, ни двинуться.
– Я не посмел бы так заговорить с вами, если бы всем сердцем не желал принести вам помощь. Да-с, князь Иван Кириллович, помощь… – вдруг съежившись и сделавшись очень почтительным, заговорил он. – У вас душа, как кристалл, чистая, а про них уже и говорить нечего. Ведь я их почти с детства знаю. Именьице их близехонько от нас; сами, конечно, помните, как езжали. И я езжал-с, и знаю. А теперь вот здесь уже, в Петербурге, счел тоже своим долгом навестить их и был принят со всею любезностью Верой Андреевной… Так вот, видите ли, значит, выходит, я не зла вам желаю, а, напротив, готов порадеть об интересах ваших.
Почтительность спасла Чиликина. Князь Иван видел, что он если и говорит о том, о чем не следовало ему знать, то говорит, во всяком случае, в должном тоне, да еще свои услуги предлагает.
– Да, но откуда вы можете знать об этом? – спросил он.
– Мало ли что я знаю, князь Иван Кириллович, мало ли что!..
– Я вас спрашиваю, – неестественно тихо повторил Косой, – откуда вы можете знать об этом?