Графиня Скавронская, опомнившись от первого испуга, после того как ее карета чуть не опрокинулась, столкнувшись с тяжелою каретой Зубова, дрожа всем телом, схватила сидевшую с ней рядом сестру за руку и едва выговорила:
– Саша, что же это?
Браницкая, давно привыкшая к этим беспокойным разъездам и испугавшаяся гораздо меньше Скавронской, ответила, уже улыбаясь, потому что теперь их карета катилась беспрепятственно по широкой улице:
– У вас, за границей, ты ничего подобного не видела? Везде свои нравы, мой друг. Что же, мы, кажется, отделались благополучно?.. Почти каждый раз, после выезда куда-либо вечером, приходится поправлять что-нибудь в карете.
Скавронская чувствовала, как нервно билось ее сердце. Было ли это от испуга или оттого, что она видела, кому они обязаны избавлением, – она боялась признаться себе. Она инстинктивно жалась теперь в холодный угол кареты, чтобы чем-нибудь не выдать себя. Ей казалось, что сестра должна была слышать, как шибко билось ее сердце.
– А ты знаешь, кто нас спас? – спросила Браницкая после долгого молчания.
«Не знаю», – хотела ответить Екатерина Васильевна, но не решилась – голос сразу выдал бы ее.
Она рада была темноте, в которой они сидели, потому что сестра не могла видеть ее лицо.
– Катя, ты спишь? – спросила та, подождав еще немного. – Что с тобой?
– Ничего, – ответила из темноты Скавронская, сама удивляясь своему голосу, – так он оказался спокоен. – Я испугалась только… и потом, боюсь говорить на морозе…