Уже третий день сочиняли они все то же самое. С самого происшествия у театра при разъезде Зубов потерял аппетит и сон. Он все силился выдумать какую-нибудь такую бумагу, при помощи которой сразу можно было бы кончить с графом Литтою, но какая должна быть эта бумага, он не знал. Он то начинал составлять длинную записку о вреде Мальтийского ордена вообще, то старался выставить Литту как католика и вредного человека в частности. Но помимо того, что ему было трудно совладеть со стилем, все это выходило очень бессознательно и слабо: ни доводов, ни улик никаких не было. Зубов сердился, заставлял Грибовского двадцать раз начинать то же самое. Они испортили целую кипу бумаги, но из этого еще ничего не выходило. Так третий вечер уже ходил Зубов, диктуя, по кабинету. Он непременно «сам» хотел составить эту бумагу.
«А по силе законов российских, – диктовал он, – толиковое распространение безверия и схизмы»…
Часы пробили половину восьмого. Грибовский, которому давно надоела вся эта история, поднял голову и с некоторым удовольствием взглянул на часы.
– Осмелюсь доложить, ваша светлость, что уже половина восьмого, – проговорил он. – Сегодня эрмитажное собрание назначено.
Зубов поморщился, как будто ему не было дела до этого собрания.
– Может быть, – продолжал Грибовский, – ваша светлость, вы поручите мне составить бумагу?
Он понимал, что это будет ему гораздо спокойнее. Зубов подумал с минуту и наконец сказал:
– Хорошо… попробуй… напиши… я посмотрю. А мне в самом деле пора в Эрмитаж.
Грибовский торопливо собрал со стола бумаги и с облегченным вздохом поспешил уйти, прислав вместо себя камердинеров князя, которые стали одевать последнего к вечеру.
Зубов долго возился со своим туалетом, так что, когда появился в Эрмитаже, там почти все приглашенные были в сборе.