Был первый час ночи. Стук отъезжавших от Эрмитажа экипажей давно замолк. Скавронская лежала, убранная совсем на ночь, в постели, закинув за голову руки и уставившись глазами пред собою. Графиня Александра Васильевна не ложилась еще и как бы нарочно медлила у туалета, надевая чепчик и поправляя волосы. Она изредка взглядывала на сестру, отлично понимая то состояние, в котором та находилась теперь.
– Катя, – проговорила она, – не дать ли тебе капель?.. У меня есть.
Скавронская не ответила и даже не шелохнулась. Александра Васильевна сделала вид, что и не ждала ответа, и принялась бережно складывать жемчуг в коробку.
– Саша, а ты видела его, как он вошел сегодня? – вдруг спросила Скавронская.
Браницкая ниже нагнулась над своим жемчугом.
– Да, – ответила она, стараясь говорить как можно равнодушнее.
– Ты знаешь, мне все еще не верится… Нет, не может быть! Как я увидела его сегодня, так все как-то ушло, и я не верю.
Александра Васильевна встала со своего места и, вздохнув, будто хотела этим сказать, что и она всем сердцем желала бы не верить, да ничего не поделаешь, подошла к сестре и села к ней на кровать.
– Ах, Катя, Катя. . Бедная ты моя! – вздохнула она опять. – И нужно же было вам встретиться!
– Нет, ты скажи, – перебила Скавронская, вдруг оживляясь, – нужно было приезжать мне в этот противный Петербург… Я точно ждала ведь чего-то. Так вот во мне словно говорило что-то: «Не езди!» – а приехала.