– Затем наши отцы находят, что пора вам приступать к деятельности, более открытой в России, пора свергнуть Сестренцевича[20].
– Всеми бы силами души желали этого, – вздохнул Грубер, – да рано еще. Впрочем, об этом я сам напишу подробно, – и он опять вопросительно взглянул на Мельцони.
– Еще, – продолжал тот, – в Италии желали бы знать, как идет дело о склонности графа Литты к русской графине, которая вернулась сюда.
«В Италии», собственно говоря, не особенно желали знать это, потому что там были дела и поважнее любви Литты, но Мельцони самому хотелось получить эти сведения. Грубер с улыбкою глянул на него и произнес коротко, не вдаваясь в объяснения:
– За этим следят.
Мельцони почувствовал себя слегка неловко.
– Относительно склонности русского наследного принца к Мальтийскому ордену тоже немалый интерес возбужден в Италии, – опять заговорил он, как бы желая переменить разговор. – Вот, кажется, все главное, а частности еще узнаете из писем.
Грубер стал распечатывать письма и, по мере того как просматривал их, передавал другим. Впрочем, некоторые он оставлял у себя, не показывая.
– Ну а теперь, – заговорил он, покончив с письмами, – докажем нашему брату из Италии, что мы тут не бездействуем и тоже имеем кое-какие сведения! – И, говоря это, он отыскал в лежавших пред ним на столе бумагах небольшой листок, весь исписанный очень мелко. – Собрание иллюминатов, – прочел он, – назначено на двадцать пятое число вечером. Они соберутся в доме графа Ожецкого…
– Но ведь самого графа нет в Петербурге, и, с тех пор как он уехал за границу, дом его стоит заколоченным, – заметил кто-то.