– Иллюминатам отопрут его, – проговорил Грубер. – Они соберутся в доме графа Ожецкого, – повторил он, – и один из наших братьев проследит, кто будет входить в этот дом, а для того чтобы узнать, на чем решат они, от нас будет там человек, от которого мы выведаем все нужное. Вот видите, синьор Мельцони, и мы тут знаем кое-что…
Итальянец почтительно слушал, невольно удивляясь предприимчивости и предусмотрительности Грубера.
– Дело наше в России в опытных руках – я вижу теперь, – произнес он вслух.
Грубер самодовольно улыбнулся.
Когда они наконец разошлись, Мельцони вышел из кондитерской задним ходом вместе с Грубером, который показывал ему дорогу. Они вышли не на Миллионную, а на пустынный берег Мойки. Снег, начинавший подтаивать и покрываться гололедицей, не блестел уже своею серебряною белизной. Темные деревья по другую сторону Мойки качались и шуршали обледенелыми ветками.
– Боже мой, как тут неприветливо у вас! – проговорил Мельцони, скользя на каждом шагу и стараясь идти как можно осторожнее, чтобы не упасть.
– Ничего, – успокоил Грубер, – скоро начнет уже совсем таять и наступит весна. Здесь она очень грязна, но за городом хорошо. Ведь первая неделя поста близка.
– А скажите, отец, исповедь католиков в чьих руках здесь?
– Официально она в руках клевретов Сестренцевича, но много верных сынов католической Церкви приходит и к нам…
Они сделали круг и вышли на Миллионную.