Из турецких шалей была сделана палатка; там стояло целое скульптурное произведение из разных сортов мороженого, изображавшее выходившего из морских волн Нептуна.
Ют был преображен в сад из тропических растений; над ним был натянут навес из шелковых флагов.
У рулевого колеса, на самой корме, флаги драпировались в виде занавесей у окна, часть борта была открыта, и за этим бортом виднелась декорация сказочного индийского берега, так искусно сработанная и освещенная, что казалось, как будто смотришь с яхты на фантастический действительный пейзаж южной горячей ночи.
Две огромные глыбы льда, искрившиеся как-то изнутри, служили вместилищами для сделанного из вина и апельсинов напитка.
Звуки оркестра и роговой музыки, усиленные эхом гладкой водной поверхности реки, гремели не умолкая, но самих музыкантов, скрытых зеленью, не было видно.
Лакеи в гербовых ливреях разносили угощение на больших серебряных подносах.
Роскошная каюта-гостиная осталась такой, как она была, потому что лучшего убранства для нее и придумать нельзя было.
Варгин, по приказанию леди, принимал близкое участие в декорировании яхты и был приглашен на бал, на который явился в лучшем своем праздничном платье, но держался в стороне, потому что это лучшее его праздничное платье было очень бедно по сравнению с богатой одеждой остальных гостей.
Многих из этих гостей Варгин знал в лицо, но, по своему незначительному положению художника, не мог быть знаком с ними, и они его не знали.
Сама леди была в белом воздушном платье, с бриллиантовой диадемой на голове и таким же ожерельем. Яркий блеск камней шел ее красоте и выделял ее, но Варгину казалось, что не бриллианты украшают ее, а что сами они стали красивыми лишь благодаря тому, что она их надела. Держась вдали, не вылезая вперед, он робко следил за леди и не спускал с нее глаз, как бы инстинктивно угадывая, куда она двинется и куда пойдет.