– Ах, Максим Ионыч! Я люблю ее!
– Об этом-то я давно догадался, сударь! – просто и откровенно заявил карлик. – Слава Богу, видал на своем веку людей, знаю, каково у них это чувство.
Про людей, которых он видал на своем веку, Максим Ионыч говорил так, словно сам был не человек, а какое-то постороннее существо, наблюдавшее и жалевшее этих людей.
– Вот что, сударь! – продолжал карлик, закладывая одну руку за спину, а другой рассудительно размахивая в воздухе. – Полюбить-то вы мою Верушку полюбили, а подумали ли о том, что может ли быть крепка такая любовь? Ведь вы и знакомы-то с ней, с Верушкой то есть, всего без году неделя; как же вы можете так уж уверенно сказать, что любите по-настоящему, а не попросту это у вас молодая кровь играет, или, как по-светскому говорят, амурная блажь приключилась?
– Ах, Максим Ионыч, – улыбнулся Елчанинов, – говорят тоже, что для того, чтобы полюбить, одной секунды довольно, а разлюбить – и в целую жизнь не разлюбишь!
Карлик вдруг расставил обе руки, закинул голову и захохотал.
– Ловко сказано, господин офицер! Ловко сказано! Что хорошо, то хорошо! Ничего не могу возразить против. А все-таки вы проверьте себя хорошенько, насчет этой амурной блажи подумайте да Богу, Богу помолитесь, господин офицер!
– Ни проверять мне себя нечего, – уныло опустив голову, возразил Елчанинов, – ни Богу молиться не о чем! Все равно нет мне никакой надежды; вы-то знаете, я думаю, что она любит этого маркиза, бывает у него, значит, ведет себя, как его невеста. У них, видно, все уже решено, да и любит она его сильно!
Карлик, вместо того чтобы ответить, как-то странно поджал губы, покрутил головой и заходил по комнате.
– Не о ней теперь речь, – начал он вдруг, останавливаясь, – не о ней идет речь, а о вас!