Орлов вдруг тихо засмеялся, как бы еще больше раззадоривая его этим смехом.
— Эх, милый мой! Напрасно горячишься: здесь-то ты очень сердито по столу стучишь, — ну, а подумай, на самом-то деле что ты, маленький офицер, можешь поделать?
Артемий провел рукою по лицу.
— Я не знаю, что могу поделать, но уверен, что не я один чувствую то, что происходит теперь у меня в душе; наверно, каждый русский человек чувствует так.
Орлов скрестил руки на груди и долго пристально смотрел прямо в лицо Артемию.
— Но кто же из истинно русских людей пойдет против своего государя? — проговорил он наконец, отчеканивая каждое слово.
Артемий оставался некоторое время неподвижен, точно слова Орлова не сразу достигли его слуха, и потом бессильно снова опустился на стул.
— Да, но ведь другого выхода нет!
Орлов по-прежнему смотрел на него.
— И ты мог бы идти, — проговорил он опять, — ты, истинно русский человек, офицер, с честью носящий свой честный, омытый и твоею кровью, и кровью товарищей, мундир? Ты бы мог стать наряду с бунтовщиками, достойными виселицы!