Ранняя летняя петербургская заря уже забрезжилась на востоке, и синеватый свет ее был уже настолько силен, что пред ним теряло свою яркость покрасневшее пламя догоревших и оплывших свечей, и от всех предметов легла двойная тень.
Орлов потушил свечи.
— И без них будет видно, — сказал он опять. — Ну, теперь к делу!.. Достань, брат, у меня там бумагу и чернила; нужно записать сегодня же.
Артемий с видом своего — близкого у Орлова — человека прошел к нему в спальню, достал письменный прибор и, отодвинув с угла стола рюмки и стаканы, расположился на нем, чтобы писать.
— Завтра утром мне некогда будет, — снова заговорил Орлов, — так уж тебе придется отвезти этот список к графу на мызу… Ты свободен?
— Да мне что ж делать? — ответил Артемий, — конечно, свободен… Ну, говори, что писать?
— Сначала Преображенский. Пиши: Бредихин, капитан-поручик, Баскаков, Протасов, Черков, Ступишин, кажется, все…
— А Дубянский, Захар? — сказал Артемий.
— Да, пиши Дубянского. Теперь Измайловский: Рославлевы два брата, Всеволжские, Голицын.
— Князь?