Где-то, в глубине души, Проскуров предчувствовал, что его мечты не сбудутся, что тяготящая над ним немилость судьбы не изменится и на этот раз. И вот при словах Карла: "Этого не может быть", — у князя вдруг со всею силою поднялось это сознание вечной неудачи. Да, и на этот раз расчет был неосуществим, как всегда. Но отчего, кто или что помешает ему?
Это заинтересовало князя, и он теперь желал лишь узнать причину, разбившую его надежды.
— Почему это, сударь мой, спрашиваю я вас? — крикнул он, не помня уже себя.
Только теперь увидел Карл, что значили эти страшные припадки гнева Проскурова, про которые он слышал от отца. Только теперь увидел он, до чего может дойти человек, еще за минуту пред тем ласковый и спокойный.
— Мне ваш батюшка писал, что вы всем сердцем рады, а теперь, что же это?… Да говорите же что-нибудь! — крикнул князь.
— Я, князь, рад, — заговорил вдруг оробевший Карл. — Я, князь, про себя ничего не говорю, но княжна…
— Ну, ну, что княжна? Что княжна?…
— Может быть, у нее найдется другой избранник сердца…
Князь упал в кресло и, откинувшись на спинку, воскликнул:
— Другой избранник сердца!.. Ах ты, шут гороховый!.. Да откуда же взяться этому избраннику?… В Петербурге у вас девки бегают на свободе, а здесь кого увидит княжна Проскурова? Кого, спрашиваю я? Итальянца да Артемия… Что ж, она в Артемия влюбилась, что ли? — и князь расхохотался.