— Барон говорит правду.
Андрей Николаевич отскочил, точно громовой удар разразился над ним. Он несколько раз перевел с трудом дух, силясь проговорить что-то.
— И… и она? — наконец спросил он.
— Я сегодня сам своими глазами видел, как этот молодой человек сидел с княжною в саду, где розаны… — произнес барон отчетливо и ясно. — Я не мог ошибиться… И я слышал весь их разговор…
Злоба при виде Артемия увлекла его, и он снова не мог удержаться.
Несколько мгновений в комнате было слышно только редкое и тяжелое дыхание старика. Он сидел в неловкой, случайной позе в кресле, и лишь изредка руки его судорожно вздрагивали.
— И это… — заговорил он наконец, — за все мои заботы… за всю мою ласку… за то, что я берег ее… берег… для того, чтобы найденыш, без рода и племени, осмелился… ее… княжну Проскурову… Вон! — вдруг крикнул князь в сторону Артемия. — Вон, и чтоб на глаза мне не показываться!.. Убью!..
Артемий стоял бледный, с затрясшейся нижнею челюстью, но на крик князя он не выказал испуга, а покорно повернулся и вышел.
Князь опять встал, подошел к Эйзенбаху и, отвесив низкий поклон, проговорил:
— Виноват, кажется, ваша правда. Не оставьте теперь меня одного!