Карл вскочил на постели. Резкие слова доктора взорвали его.
— Что ж, я лгу, что ли? — почти крикнул он. Куда девались его слабость, его бессильный голос!
Кровь прихлынула к его щекам, и по всей его энергичной фигуре всякий теперь сразу мог убедиться, что он действительно совсем здоров.
Доктор молча обернулся к князю, как бы приглашая его оценить эту метаморфозу в больном.
— Но с чего ж бы ему притворяться? — проговорил князь.
— Я не знаю, — ответил Шенинг, пожав плечами, — я не знаю даже, кто этот молодой человек, но не могу не сказать того, что вижу. Поищите: вероятно, есть причина, зачем ему нужно притворяться.
— Я — барон Карл фон Эйзенбах, — бешено, не помня себя, продолжал Карл, — меня, слава Богу, знают… и я не позволю какому-нибудь проходимцу, назвавшемуся чужим именем, оскорблять меня… Вы — не больше, как проходимец, неизвестно откуда взявшийся… Слышите, и убирайтесь вон отсюда!
Князь едва сдерживал себя, чувствуя уже приступ своего гневного припадка и стеснения в груди. Он уже не сомневался, что болезнь Карла была мнимая, и даже смутно понимал, зачем барон разыгрывал комедию. Если это было (как пришло в голову Андрею Николаевичу) для того, чтобы разжалобить Ольгу, то он мог, пожалуй, допустить это, но чтобы в его присутствии молодой человек, почти мальчишка, забылся до того, что осмелился оскорблять человека, это он не мог допустить.
— Извольте, государь мой, замолчать! — резко проговорил он.
Карл опомнился слегка.