Шенинг оставался по-прежнему невозмутим и спокоен.
— Вы напрасно оскорбляете меня, — тихо проговорил он, — вы не знаете сами, что делаете, и змея укусит не меня, а вас.
Это невозмутимое спокойствие Шенинга и тихий, но отчетливый голос подействовали на барона, как масло на огонь. Он затрясся от злости. С первого же взгляда этот таинственный доктор стал антипатичен ему.
— Вы меня извините, князь, — обратился он к Андрею Николаевичу, — но если я, по мнению этого господина, — мнимый больной, то могу засвидетельствовать, что он — мнимый доктор, да… Торичиоли показал мне его в окно, когда он проходил по саду, и назвал графом Солтыковым, которого он знал девятнадцать лет тому назад в Генуе.
Ни одна черта не двинулась в лице доктора. Он остался, как и был, и лишь в глазах промелькнула у него искра, когда Карл назвал его «Солтыковым». Эту искру не могли заметить ни Карл, ни старый князь. Доктор стоял, опершись рукою на спинку кровати Карла, и глядел поверх его головы, как будто то, что говорил барон, вовсе не касалось его.
— Меня могли назвать, как угодно, но это еще ничего не доказывает, — опять пожал он плечами.
Андрей Николаевич поднялся со своего места.
— Милости прошу, — обратился он к Шенингу и, не сказав ни слова Карлу и даже не взглянув на него, вышел из комнаты вместе с доктором.
Эйзенбах схватился за голову. Так хорошо начатое им дело кончилось таким постыдным посрамлением.
"А все этот Торичиоли! — подумал он. — И нужно мне было связываться с ним!.. Да и я не выдержал… глупо… теперь все кончено…"