Проходя из флигеля в большой дом, чтобы выйти на крыльцо к экипажу, он взглянул на окна комнаты Ольги. Они были завешаны шторами.
Между тем незадолго до этого князь Андрей Николаевич задал камердинеру — впервые в последние три дня — вопрос об Ольге и, услышав от того ответ, что княжна нездорова, переспросил:
— Больна?
Однако сейчас же ему пришло в голову: "Штуки… штуки!.."
— А петербургский уехал? — спросил он опять отрывисто.
— Уезжают, — доложил камердинер, уже изучивший лаконический разговор барина и понявший, что его спрашивают о бароне.
Проскуров кивнул головой в знак того, что все идет, как нужно. Но известие о болезни Ольги все-таки обеспокоило его. Ему было как будто немножко стыдно за то, что он не догадался осведомиться о ней раньше — Ольга могла, пожалуй, действительно захворать. Но так как, в случае действительности ее болезни, стыд был бы вполне справедлив, то князь сейчас же постарался себя уверить, что его дочь притворяется.
Он поднял голову и, глянув на лакея, снова проговорил:
— Доктор что?
— Давно уже встали и гулять ушли.