Шенинг поднялся по ступенькам террасы и спросил в свою очередь:
— А вы — княжна?
Ольга улыбнулась ему в ответ.
Ей казалось, что ее горе так велико, так всеобъемлюще, что все и всех наполняет собою и что всякий человек, с которым ей приходится говорить, должен непременно знать обо всем, или по крайней мере при одном взгляде на нее догадаться, что происходит в ее измученной тоскою душе. А доктор смотрел на нее кротко, с ласкою, с участием, словно преданный друг, способный не только сказать ей слово облегчения, но и облегчить ее тоску. И потому-то она улыбнулась ему доверчиво и почти радостно. Отец, самый близкий для нее по крови человек, никогда так не смотрел на нее.
— Вы нездоровы, вы больны? — спросил опять Шенинг. — Скажите мне!.. Может быть, я помогу.
Ольга слабо покачала головой.
— Нет, вам не помочь мне, будь вы самый искусный доктор… Так я, кажется, здорова, но боль моя здесь, глубоко, глубоко, — и она крепко прижала свою маленькую руку к груди.
— Все наши физические боли, или большинство их, имеют причиной нравственное страдание, — ответил Шенинг. — У вас было какое-нибудь горе?
Ольга молчала.
Доктор внимательно следил за нею. Вдруг он сделал шаг вперед и поднял правую руку. Ольга испуганно обернулась к нему, не поняв его внезапного и немножко резкого движения.