Он не имел привычки платить долги и сам не спрашивал их с тех, которые ему были должны. А ему должны были гораздо больше того, что сам он был должен.
В комнате водворилось долгое молчание.
— Да-а! Без денег тут ничего не поделаешь, — проговорил Чаковнин, — а где их достанешь? Самому не сделать, а если и сделаешь, все равно никуда не будут годиться — фальшивые. Ах, чтоб тебя — экая штука подлая выходит! В самом деле, сидеть так, сложа руки, когда не терпится… Слушайте, Никита Игнатьевич! Вы — умная голова, неужели вы ничего придумать не можете?
— Ну, что там не можете! — спокойно протянул Труворов.
Чаковнин видел, что Никиту Игнатьевича осенила уже блестящая мысль.
— Родной, благодетель, — заговорил он, — не томите! Выкладывайте скорее, что вы придумали!
— Да что там придумали! — ответил Труворов, стаскивая с себя кафтан и подавая его Чаковнину.
— Как, — воскликнул тот, — вы жертвуете этот кафтан на пользу Гурлова? Так ли я понял вас?
— Ну, что там кафтан!.. Ну, какой там кафтан… Все равно кафтан…
— Никита Игнатьевич, да ведь вы — благодетель рода человеческого!