— Нет-с, они именно вас спрашивали! — настаивал лакей.
— Тогда проси ее сюда!
В кабинет Саши Николаича вошла высокого роста женщина, хорошо сложенная, с твердою, почти мужской походкою, но по фигуре, очевидно, уже немолодая. Ее лицо было закрыто густой вуалью. Она тотчас же подняла вуаль, и Саша Николаич увидел перед собой совсем не ту, которую, на основании слов Ореста, он ожидал увидеть.
Явившаяся к нему княгиня Сан-Мартино была, скорее, пожилой женщиной, с резкими чертами лица, лишь свидетельствовавшими о том, что когда-то и она была красива. Ее кожа была смуглой от солнечного загара. Манера и осанка были безукоризненными, и Саша Николаич сразу же увидел, что он имеет дело с женщиной, привыкшей жить среди людей, которые присвоили себе право распоряжаться другими.
Княгиня вошла, подняла вуаль, с достоинством поклонилась и села в кресло, пригладила рукою волосы и указала Саше Николаичу рукой на кресло.
— Я нарочно приехала в Петербург, чтобы повидаться с вами, — начала она. — Как вы можете судить по моему имени, я — иностранка, очень плохо говорю по-русски и приехала в Петербург издалека нарочно, чтобы повидаться с вами…
Говорила она на том изысканном французском языке, на котором изъяснялись при дворе французских королей и который был выработан целым рядом поэтов и писателей в салонах Рамбулье.
— Я к вашим услугам, — вежливо склонил голову Саша Николаич, — будьте добры, княгиня, приказывать, чем я могу вам служить?
Он тоже воспитывался в Париже и владел французским языком в совершенстве.
— Дело касается вас, — начала княгиня, — главным образом потому, что в нем замешана не только память вашего покойного отца, но и его честь…