-- Было девятнадцать. Мои годы просто считать: в двадцатом -- двадцать. В двадцать четвертом, в феврале, будет двадцать четыре.
-- Все-то она девочка! А уж давно на возрасте! -- Дались вам мои годы. Свои не забывайте. Разговор перекинулся на Женю Лившиц.
-- Она будет мужу любовь аршином отмерять, -- усмехнулся Есенин (так и не склонивший Женю на "реальную любовь"). И Бениславская со всей своей стайкой весело и довольно хихикает.
Меня мучит злая мысль: как был он рад мне тогда, совсем на-днях! Что же сейчас, при этих девицах, так подчеркнуто груб? И так недобро говорит о Жене? Оправдывается перед Галиной?
И я радуюсь уже созревшему решению переехать в Петербург (еще Ленин жив29, и город носит именно это имя -- не Петроград). Мне вдруг становится ясно: Сергею до смерти хочется выпить, он еле терпит свою трезвость. Не мне тут решать. Пусть Бениславская сама посоветуется с врачами насчет вина. Хотя бы в самой малой дозе. Из всех гостей я первая поднялась уходить. Сергей с неожиданной -- покаянной -- теплотой прощается со мною.
ПРИВОЖУ ЕСЕНИНА К ГАЛЕ
Сергей заявился ко мне на Волхонку. В мой ледяной чулан.
-- Едем! -- и везет меня, уже в санях, в какой-то новый для меня ночной локаль (много их развелось по Москве!). Где-то между Тверской и Дмитровкой, в переулке. Полуподвал. Знакомых не вижу. Есенина сразу перетянула к себе чужая мне компания: похоже -- актеры. А я сижу за нашим столиком, куда нам подали кофе. Грузноватая, игриво-кокетливая, немолодая довольно красивая женщина обволакивает Есенина льстивым вниманием (пошло-эстрадным, отмечаю мысленно). А со мною разговорился некий американец. Журналист, что ли? Обрадовался, что я, хоть и туго, могу отвечать на его языке. Английский у нас в те годы был мало распространен. Подсаживается (откуда взялся?) Иван Грузинов. Просит не оставлять здесь Сергея. ("Кроме вас, тут никого из друзей!").
-- А вы?
Грузинов объясняет, что живет не дома, позже двенадцати возвращаться не может. И, как на грех, никого из знакомых вокруг!