Пока чертог поднимался горделиво, как бы послушный волшебному жезлу художника, из окрестных лесов сбегались толпою вековые дубы, столетние сосны, ветвистые ивы и клены; группируясь вокруг чертога, они образовывали собою бесконечные зверинцы и парки, а их опоясывали каменными стенами, перерезывали глубокими рвами и засыпали тысячью клумб из ароматических цветов. К подобному диву вкуса, величия и роскоши принадлежало настоящее жилище прекрасной графини Натальи Александровны; но в декабре трескучий мороз набросил на парки, цветники и зверинцы села Графского свои серебристые покровы.
Когда перед глазами штаб-ротмистра стали показываться, одно за одним, здания графининой усадьбы, он невольно вспомнил слова Тихона Парфеньевича.
«Куда принесла меня нелегкая? – подумал Петр Авдеевич. – За каким прахом? Уж не вернуться ли, полно? Нет, поздно, вот и дом, какой дом? не дом, а дворец! и конца ему нет! ей-богу, вернусь».
– Петр Авдеевич! – крикнул в это время кто-то, но таким голосом, от которого у Петра Авдеевича занялось дыхание. – Петр Авдеевич! – повторил тот же голос, но несколько далее.
– Графиня! – воскликнул штаб-ротмистр, оглядываясь и сбрасывая с себя шинель. – Как! в санках, одиночкой и одни с кучером?
– А вас это удивляет, сосед?
– Глазам не верю, ваше сиятельство.
– Не верите, так наденьте шинель и прошу пересесть ко мне, в сани; вы умеете править?
– Лучше всякого кучера, ваше сиятельство.