– Но извольте одеться потеплее.
– Я холода не боюсь.
– Однако, ваше сиятельство, хотя ветру и нет большого, а морозит на порядках.
– Едем, – сказала графиня, вставая.
Француз подал ей горностаевую шубку, соболий капюшон, муфту, портсигар, меховые башмаки и шубу. Прежде чем успел Петр Авдеевич зарядить два ружья, Наталья Александровна сидела уже в розвальнях, запряженных тройкою. Пересадив Наталью Александровну спиною к кучеру, штаб-ротмистр спросил ее, не угодно ли ей взять кого-нибудь с собою, но, получив ответ: «Зачем?», приказал кучеру трогать.
– Ба, да это ты, Тимошка? – воскликнул Петр Авдеевич, узнав в кучере своего верного служителя.
– Небось, барин, поверил бы я барыню-то кому другому? – отвечал Тимошка, снимая шапку. – На грех мастера нет; нападет зверь, так как бы иногда не струсил другой, да не наделал беды.
– А ты не боишься ничего? – спросила не совершенно твердо графиня, которую замечание Тимошки обдало холодом.
– Бог милует, матушка графиня, авось справимся, и вашу милость не выдадим; будь мы вдвоем с барином, и не подумал бы, кажется, а…
– Если бы не подумал с барином, так не думай и со мной, мой друг, – отвечала графиня. – Петр Авдеевич, – прибавила она, – поедемте в самое дикое место.