– Девица разве?
– Нет, не девица, а вдова, впрочем, не старая, лет ей двадцать четыре, и красавица, говорят… была выдана за старого знатного человека; он умер месяца три назад в Петербурге, а жене оставил тысяч десять душ да домов несколько. Так вот, Петр Авдеич, подцепить бы вам такую невесту недурно.
– Вы смеяться изволите, Елизавета Парфеновна?
– Почему же?
– Не нашего поля ягода, не по нас зверек; отыщутся и кроме нас на него охотники; а уж мы похлопочем около себя, вернее будет-с, Елизавета Парфеновна; и за приданым большим не погонимся, была бы только, как вы изволили сказать, хорошенькая, добрая-с да умная, а главное притом не хворая.
– Согласна, совершенно согласна с вами, дорогой мой. Эта статья чуть ли не самая важная, – перебила с жаром вдова, – в хворой жене счастья не ищите, и сама измучится, и мужа истиранит. А правду, надобно сказать, Петр Авдеич, много ли то у нас по всей губернии найдется здоровых девиц, – с фонарем поискать, не сыщешь; а всему причиною воспитание, присмотр гувернантки, которой взять бы деньги, а там и провались сквозь землю. Много ли то матерей, пекущихся о дочках, да так, чтобы дочка не легла без материнского присмотра в постель, да не напилась в жар. Много ли, спрашиваю? оттого-то девицы у нас не на что взглянуть, с лица желты, а фигура-то, Петр Авдеич, только и есть, что наватят все под горло; а выйдет замуж, глядь, ничего и нет.
– Справедливо, Елизавета Парфеньевна-с.
– Как, батюшка, не справедливо, мне ли не знать? ведь мать сама, сама вскормила дочь, слава богу, не другим прочим чета. Нет, Петр Авдеич, в чем другом, а в этом пред богом отвечать не буду, пусть и люди судят… до пятнадцатого года, могу сказать, с глаз моих не спускала; пойдет ли гулять, бывало, воротится домой: «Покажи-ка ножки», – говорю. «Да нет, маменька». – «Не нет, сударыня, покажи», и, усадивши на стул, сама разую; мокры ножки – натру вином, согрею да надену шерстяные карпеточки, и здоровехонька… Вот что называется ухаживать за девицами, а не то чтобы мамзель какая – парле франсе да бонжур, и больше ничего.
– Справедливо рассуждать изволите, Елизавета Парфеньевна, – повторил штаб-ротмистр, – сущая и совершенная правда-с; пятнадцать лет – для девицы важная вещь-с.
– Как же не важная; да еще и какая важная, Петр Авдеич; а вот и Полинька, – воскликнула вдова, приподнимаясь с дивана. Улыбаясь и краснея, вошла в гостиную Пелагея Власьевна, улыбаясь и краснея, присела она Петру Авдеевичу и, жеманно подобрав голубенькое платье свое, поместилась рядом с матерью на березовом диване.