– Убирайся с кушаньем, – было ответом Прокофьичу, и та же дверь потихоньку притворилась.
Пролежав еще несколько времени, Петр Авдеевич услышал отдаленный звон колокольчика; сначала штаб-ротмистр открыл глаза, потом вдруг вскочил с дивана и стремглав выбежал на крыльцо… Что думал в ту минуту Петр Авдеевич – не знаю, но члены его тряслись, как в лихорадке.
На двор влетела ухарская, саврасая тройка; из саней выполз укутанный в енотовую шубу городничий, а лицо штаб-ротмистра покрылось лиловым отливом…
– Здорово, брат, здорово, сударь, – кричал Тихон Парфеньевич, обнимая крепко и целуя нежно Петра Авдеевича. – Ну, морозец, истинно святочный морозец; веришь ли – того и смотрю, что нос отвалится; тер всю дорогу. А я от сестры Лизаветы. Здоров ли же ты, мой почтеннейший? что же мы стоим на крыльце?
– Голова болит, – отвечал штаб-ротмистр, следуя за городничим.
– Приложи компресс из пенного, пройдет мигом, – заметил гость, входя в переднюю; потом, сняв с себя шубу, он стал принюхиваться. – Что это, брат, уж не пролили ль у тебя чего пахучего? такой аромат, – сказал Тихон Парфеньевич, продолжая шевелить ноздрями.
– Хорошо разве?
– Очень хорошо, чем же это накурено?
– И сам не знаю, – отвечал с улыбкою штаб-ротмистр.
– Как не знаешь?