– Как? отец Александра-Фридриха Зельфера?
– К несчастию, да!
– Я видел сына вашего вчера.
– Его привезли ко мне от вас в отчаянном положении: он был пьян.
– От нескольких стаканов шампанского! – воскликнул я с удивлением.
– От нескольких стаканов?! – повторил с ужасом старик, – и в дитя мое влили несколько стаканов?
– Не влили, а он выпил их с одним из моих соотечественников.
– С извергом, с злодеем, с искусителем, с развратителем юношей, существ неопытных! и вы говорите об этом, милостивый государь, с таким убийственным хладнокровием? и вы смотрите на все это равнодушно?
Старик заплакал.
Как ни забавно-странны казались мне в эту минуту саксонские патриархальные нравы, тем не менее старик заслуживал полного участия, потому что слова и слезы его были искренни; а чувствуя то, что говорил, он не мог не страдать ужасно: он привык видеть в единственном, сорокапятилетнем сыне послушного и невинного юношу, и потому первая шалость, первый проступок этого сына должны были несомненно поразить как ум, так и сердце родителя. Я употребил все средства, чтобы успокоить старого Зельфера: уверял его, что случай этот не может иметь для детища его никаких дурных последствий, что приятель мой не только не имел намерения сделать дурное дело, а, видя в первый раз молодого человека, хотел, по русскому обычаю, угостить его.