От Субботкиных он направился к скотному двору, где работали Алексей Егоров, Степан Парамонович, Иван Сидоров. Иван приходил в те дни, когда в кузнице нечего было делать. Сейчас он сидел верхом на бревне и счищал с него медно-красную кору. Кузьма обошел вокруг сарая, с удовольствием вдохнул свежий запах стружек, щепы, горьковатой коры. Рубили углы здания в лапу, под отвес. Сруб уже был готов, возводили стропила.
— Так что, товарищ председатель, на завтра работы хватит, — пробуя лезвие топора, сказал Егоров. — А уж потом без досок делать нечего, а время идет, сколько одних трудодней да сена расходуется на уход за скотом…
— И что ему говорить, разве он не знает? Все знает. Напрасно слова бросаешь, Алексей Иваныч, — с усмешкой заметил Сидоров и, рассердившись, так рубанул топором, что от бревна отлетела большая щепа и, кувыркаясь, загудела в воздухе.
— А вот, чтоб зря не расходоваться, после обеда поедем за мотором, — сказал Кузьма. — Приготовь инструмент, Иван Владимирович.
— Да чего за ним ехать-то? Понапрасну только время убивать, — сердито ответил Сидоров.
— А это потом посмотрим, напрасно или нет, — сдержанно сказал Кузьма и быстро пошел в парники.
На котлованах работала добрая половина всех колхозников. Горели костры, чадили на снегу черные головни, из ям летела на бруствер дымящаяся земля. Никандр работал в одной фланелевой тельняшке с непокрытой головой. Увидев Кузьму, он весело закричал:
— Встречный даем, Кузьма Иваныч! Вчера мы по две нормы дали, а сегодня по две с половиной грохнем!
Когда он говорил «мы», это значило: он сам и Николай Субботкин. На какой бы работе они ни встречались, непременно вызывали друг друга на соревнование. У каждого из них были в колхозе свои приверженцы, и часто в одной семье разгорались споры, кто кого осилит.
— Ты не гляди, что Колька долговязый, — кричал Поликарп Евстигнеевич. — Он долговязый, да не жильный, а Никандр, что пенек, его не уколупнешь!