— Обрадуем, — ответил Кузьма. — Заправляй горючее.
Когда все было подготовлено для пуска, Иван Сидоров снял шапку и замер, готовый каждую секунду вздрогнуть от звука мотора. Но прошло несколько минут, а движок молчал. Кузьма бегал вокруг мотора, что-то поправлял в нем, залил бензином свечи, даже зажег паклю и стал подогревать какие-то части, но движок молчал. У Сидорова перехватило дыхание, он смял шапку и, наконец, не выдержав мучительной тишины, негромко спросил:
— Что же это?
Кузьма вздохнул.
— Надо снова разбирать… чего-то мы не так сделали.
— Чего не так? Вроде все, как по книге…
— Ладно. Иди домой, а завтра на свежую голову посмотрим.
— Я не пойду, — угрюмо ответил кузнец, — ты, если хошь, иди спи, а я поразбираюсь… Никогда еще от своего не отступал.
Когда Степанида Максимовна вышла в кухню, она чуть не заплакала от досады: Иван Сидоров, примостившись у края добела вымытого стола, скреб напильником какую-то промасленную железину, а Кузьма мыл в бензине втулки, пружины, гайки и раскладывал их в строгом порядке на подоконниках, на лавке, на полу.
— Да что же, Кузынька, делается-то? — с сердцем сказала Степанида.