— На то и взялись, чтоб осилить, — по-прежнему глядя вдаль, ответил Кузьма.
— Это, конечно… Но вот что я хочу сказать тебе, Кузьма Иваныч. Я ведь не какой-нибудь, чтоб свои мысли про себя держать, тем паче, если они могут сослужить пользу всем, хоть и тебя коснись, как руководства. — Кузьма внимательно посмотрел на Клинова. — Да, так вот что я думаю. Есть, к примеру, в нашем районе какие-нибудь отстающие колхозы. И эти отстающие колхозы могут ведь не выполнить госпоставки. Значит, за них, по моему понятию, должны будут платить сильные колхозы, потому как план-то по району ведь надо» выполнять. Вот! А середняцкий колхоз в стороне от такого дела. Так? Поэтому, значит, — Клинов раздул ноздри, видя, что Кузьма слушает его еще внимательнее, — нам весь след быть середнячковым колхозом. Спрашивать будут меньше. Правильно я придумал?
— Нет, неправильно! И не ты это придумал, а Щекотов тебе вдолбил, так, что ли?
— Щекотов, конечно, со мной тоже толковал, — не сразу согласился Клинов. — Но надо сказать, и у меня душа скорбит за колхоз.
Кузьма поглядел на него с сожалением и, заметно бледнея, крикнул:
— Щекотов!
Услыхав голос Кузьмы, Степан Парамонович медленно, вразвалку, подошел, и, чем ближе он подходил, тем замкнутее становилось у него лицо. Он искоса взглянул на Клинова, потом на председателя и, не дойдя нескольких шагов, остановился, заложив руки за спину.
Кузьма, сдерживая себя, негромко спросил:
— Помнится, как-то вы рассказывали мне, что у вас сын сгорел в танке под Орлом…
Щекотов утвердительно кивнул и подошел ближе.