Мария чуть сдвинула красивые, словно нарисованные брови.
На солнце нашло прозрачное облако. Стало тише. Облако проползло по земле, словно темной кисеей накрыло котлованы с ярко-зеленой рассадой и медленно сползло по холму.
— Кузьма Иваныч… — Мария не смотрела на него, глядела в землю. — Я все понимаю, Кузьма Иваныч… Вам тяжело… Но не надо. Вы знаете, я жду мужа… Конечно, нам сторониться незачем друг друга, — Мария открыто взглянула на Кузьму. До этого часа она боялась его, он помимо ее воли властно входил в ее сердце, но сейчас, сказав ему все, она как бы отгородилась от него. Так во всяком случае ей казалось.
Тень прошла, будто кто ее смахнул рукавом. Еще ярче засверкала молодая зелень в парниках. С визгом налетели на куст боярышника воробьи и, прыгая с ветки на ветку, начали о чем-то оживленно трещать.
12
Пелагея Семеновна била камнем в звонкий рельс. Рельс был подвешен к горбатой темно-красной сосне. Пахари не спеша вылезали из-под кустов, послышались звонкие, словно колокольчики, голоса девчат, замычали коровы.
И вот опять Павел Клинов идет за плугом, а впереди безостановочно шагает Кузьма. Борозда ложится к борозде, коровы идут, как заведенные. В стороне пашет Степан Парамонович. С каждым заездом они все ближе друг к другу. К концу дня они должны встретиться, и тогда все поле будет вспахано, оно самое большое — около двадцати гектаров.
Павел Клинов взглянул на небо, солнце еще высоко. «Что это как он много работает? — подумал Клинов про Кузьму. — А только зря, пожалуй, старается. Пожалуй, верно говорит Щекотов: «Не солнце красное, всех не обогреешь». И он решил сам завести разговор с Кузьмой во время перерыва.
Кузьма сидел на лобастом камне, курил, смотря вдаль на синие далекие холмы. Ему было грустно. Тоска охватила сердце Кузьмы: «Эх, Мария Поликарповна… Машенька…»
— А ведь что я скажу, — начал Клинов, подходя к Кузьме, — если так работать, пожалуй, две нормы осилим.