Кузьма выпрямился. У него дергалась левая щека, тугой комок подкатил к горлу. Нет, никогда не простит он себе этого! Как он мог не заметить эту вдовую солдатку, у которой на руках пятеро ребят. Как он, фронтовик, мог забыть о вдове фронтовика, не помочь ей. Он ведь знал, видел, что Лапушкина нуждается, а сам ни разу не спросил, как она живет, и когда она попросила, чтобы ей выписали картошки, отказал, боясь, что колхозу не хватит для посева.
— Лапушкина…
Она тихо плакала. Теперь ей было все равно. И чего он еще дергает ее, вести, что ли, куда хочет?..
— Ну, веди. — Она поднялась и вдруг закричала зазвеневшим от отчаяния голосом: — Веди! Веди в колхоз, на суд! В район! Веди!..
Кузьма порывался что-то сказать и не находил слов. Жалеть ее? Но как жалеть словами, которые ничего не стоят. Ругать? Да за что же ругать, если сам кругом виноват…
— Послушай, Лапушкина, — отрывая ее руки от лица, сказал Кузьма, мучаясь еще больше, чем она, — пойдем… Надо все сделать так, чтобы никто не узнал. Пойдем скорее, — он заторопился, боясь и впрямь, чтобы никто не увидел изуродованную борозду.
Лапушкина показала, где она взяла картофель. И долго еще, больше часу, они зарывали выкопанные клубни, приваливали их землей, рыхлили комья, чтобы никто ничего не заметил.
Взошло солнце, и они пошли домой. Песок на дороге пожелтел от росы. Сосны, свободно раскинув ветки, плыли в розовом воздухе. Было тихо. И вдруг издалека донесся рокот мотора. Кузьма взглянул на небо, но самолета нигде не было видно. А рокот нарастал все тверже, все грозней. Кузьма оглянулся.
Из-за холма медленно выползал трактор. Вот он перевалил через вершину и, таща за собой плуг, пошел вниз. За ним показался второй, за вторым третий…