Кузьма снял шинель, фуражку, одернул китель.
Емельянов сидел в глубоком кожаном кресле, позади него во всю стену висела карта Ленинградской области с очерченным красным карандашом Карельским перешейком. Спиной к дверям стоял высокий, плотный человек в черном костюме. Когда Кузьма вошел, он медленно повернулся.
— Здравствуй, Петров, — сказал Емельянов, привставая в кресле, — знакомься.
Кузьма взглянул в серые узкие глаза уполномоченного обкома; рука сама собой потянулась вдоль брючного шва, но тут Кузьма вспомнил, что он теперь «на гражданке», и несколько неуклюже протянул руку вперед.
— Кем вы были в армии? — спросил уполномоченный обкома, приглашая Кузьму сесть.
— Капитаном, товарищ. — Он прямо смотрел ему в глаза.
— Это боевой товарищ, у него вся грудь в орденах, — улыбнулся Емельянов, — а сегодня почему-то даже без колодок явился.
— Когда в райком вызывают, ордена ни при чем, — усмехнулся Кузьма.
— Да, старые заслуги не выручат, если сегодня провинился. Вы что же, считаете себя виноватым?
— Нет, — быстро ответил Кузьма, — но ордена, по-моему, ни при чем, когда чувствуешь себя и правым.