— Может, в чем и я неправ, но есть и на твоей совести вина. Впрочем, дело не в этом, надо работать, надо колхоз двигать вперед. Я буду говорить откровенно: секретарь райкома сказал, чтобы мы разобрались в наших недоразумениях и начали дружно жить.
Степан Парамонович быстро взглянул на Кузьму. «Ишь куда стрельнул: секретарь райкома сказал!»
— Недоразумения, конечно, были у нас, про это не только колхоз, но весь район, поди, знает, — солидно сказал Степан Парамонович, — но только не догадываюсь, как вы думаете эти недоразумения прикончить?
Кузьма придавил пальцем чадящий окурок.
— Мы должны вместе их прикончить. Все дело в том, что я не сумел убедить тебя, — подумав, ответил Кузьма. — А ты в себе не разобрался. Получилось нехорошо, Степан Парамонович, что у нас из-за огородов произошел раздор. Я неправ в том, что перегнул, но ведь хотел-то я хорошего, а ты неправ в том, что свое личное поставил выше нашего общественного, государственного дела. Такую войну пережили, победителями вышли, а в мелочах разошлись…
Из горницы вышла Елизавета. Она давно прислушивалась к разговору. Теперь она встала, опираясь спиной о косяк, скрестив на груди руки. Каким тяжелым взглядом она смотрела на Кузьму! И принесла же его нелегкая…
— Когда меня избрали председателем, — продолжал Кузьма, — я мысленно тебя своим начальником штаба назначил. Вот, думаю, есть у меня Щекотов, хороший землероб, умелый. Он и покажет, он и научит, как надо работать. А получилось, что стали не понимать друг друга, повздорили… Неправильно все это, Степан Парамонович…
Щекотов молча курил. Он не привык к тому, чтобы его в чем-то упрекали, он знал: его слово всегда считалось верным, и все, что бы он ни делал, было тоже верно, и весь его взгляд на жизнь был раз и навсегда установлен и неопровержим. Скажем, есть общественные земли, — тут уж райцентр может вмешиваться и даже взгреть, если на них уродится плохой урожай; и есть маленький клочок земли, своей землицы, к которому никто не касается, на котором сам себе хозяин, и хочешь сей на нем картошину, хочешь капусту, и никому нет дела и никто не укажет: «А почему ты, скажем, не посадил репу или редьку?» И так все время велось. А вот теперь, с приходом Кузьмы, как-то пошло иначе, и то, что казалось нерушимым, крепким, — сломалось. И, странное дело, выходит, что он еще и неправ. Степан Парамонович зло усмехнулся.
— Вот ты сказал, что я огороды выше колхозного дела поставил, так ведь если б неверно ставил, то товарищ-то Емельянов не указал бы тебе?
— Есть устав, Степан Парамонович, и его никто не имеет права нарушать, по закону тебе положено полгектара земли на огород, и ты можешь его обрабатывать. Я нарушил этот закон, боялся, что огороды могут помешать нам сделать колхоз передовым. Тягла у нас мало, земля — целина, обязательство высокое… Вот… Но я был неправ. Я не должен был сам решать этот вопрос. Это дело народа. И ты знаешь, как поступил народ. Все, кроме тебя и Клинова, решили не заниматься огородами до тех пор, пока не будет выполнен колхозный сев. Помогло государство, помог райком партии, и, как видишь, всё успели сделать: и поднять общественную землю, и обработать огороды.