Алексей Егоров крутнул головой:
— Дальше-то как думаешь жить?
Степан Парамонович скосил на него глаза.
— Ай заботит?
— А как же не заботить-то, до всех касается.
— А я к Емельянову схожу, вот как! — ответил Щекотов. — я все ходы-выходы найду, а уж в обиду себя не дам. — До этой минуты у него не было такого решения, но теперь он был твердо убежден, что только так и надо ему поступить. И он не раскаялся, отшагав шестьдесят километров туда и обратно: Емельянов принял его внимательно, обещал разобраться. Только поэтому Степан Парамонович и не поклонился Кузьме, повстречав его на лестнице. Теперь дело оставалось за небольшим: ждать прихода Кузьмы. Это ничего, что он прикинулся больным. Бывает.
— Не больно-то сладко получается, когда тебя, как куру с нашеста, вниз сдергивают, — усмехался Степан Парамонович, поглаживая бороду, — а все же придет, если уж больным прикинулся, так придет…
И Кузьма пришел. Елизавета уже разбирала на ночь постель, было слышно, как она в соседней комнате взбивает пуховые подушки. Степан Парамонович сразу отметил какую-то подавленность в Кузьме и, конечно, принял это по-своему: подействовал, значит, разговор с Емельяновым. И оттого, что почувствовал себя сильным, стал спокойнее, даже любезней. Предложил табачку. Кузьма закурил, но тут же положил папироску на блюдечко, склеенное замазкой, потер лоб, провел ладонью по лицу, словно сгоняя тяжесть, заполнявшую голову, и тихо сказал:
— Вы уж, наверное, догадываетесь, Степан Парамонович, зачем я пришел.
Щекотов, самодовольно погладив бороду, ничего не ответил. Куда приятнее слушать, как человек будет перед тобой извиняться, чем самому напрашиваться со своими догадками.