И стал будить. Сначала осторожно, потом смелее. Он кричал, тряс председателя за плечо, но Кузьма только мычал.
Можно с одной рукой измерять пашни, управлять лошадью, можно пилить лес, научиться колоть дрова, но нельзя копать землю. Видя, как люди изматываются и все-таки не уходят с поля, Кузьма впервые, только теперь, по-настоящему пожалел, что у него нет руки. До боли сжималось у него сердце, словно он был виноват в своей однорукости, и, чтобы оправдать себя перед народом, он почти безотлучно находился вместе со всеми на поле.
— Ты бы отдохнул, Кузынька, — сказала ему Степанида, когда он выстоял две ночи. — Что уж это, сам на себя не похож…
Но Кузьма не уходил. Ни Субботкин, ни Егорова, ни Иван Сидоров не могли его уговорить. Под конец Поликарп Евстигнеевич чуть ли не силой заставил его уйти домой. Кузьма не спал тридцать шесть часов подряд.
— По-моему, он пьян в стельку, — смеясь, заметил Ветлугин.
— Кто пьян? — сиплым голосом спросил Кузьма и, сев на постель, удивленно уставился на корреспондента.
— Добрый день! — весело поздоровался Ветлугин.
— День? — метнулся Кузьма к окну, но, увидав ночь, успокоился. — Дождь идет?
— Идет.
— Однако вы крепонько спите, — здороваясь, сказал Павел Петрович, — позавидовать можно.